Previous Entry Share Next Entry
КРИТЕРИИ
boris_yakemenko
У ресторанного вышибалы, лимоновского протеже Прилепина «Православие ру» взяло интервью, похожее на «Акафист Иисусу Сладчайшему» - умилительный текст с деликатнейшими умолчаниями, штук десять фотографий лимоновца – на закате, на речке, в духах и туманах, всегда с задумчивым лицом, весь в музах. В таких интервью обычно никогда не задают неудобных вопросов (чаще всего потому, что эти интервью проплачены), но одна замечательная фраза у интервьюера все-таки прорывается, фраза, сразу дающая оценку «творчеству» вышибалы (правда, ни тот, ни другой этого даже не поняли). Итак, внимание:

«Как раз с Достоевским многие уже сравнивают «Обитель» (это новый опус лимоновца Б.Я.). В том числе потому, что у вас получился довольно большой роман. Такие толстые книги мало кто пишет уже».

Иногда простота бывает хуже воровства. В данном случае лучше. Забавней. Как видим, Достоевский писал толстые книги – и вышибала пишет толстые книжки (правда, с трудом, но все же). Так что он уже почти Достоевский. А, например, продюсер вышибалы Быков считает, что достаточно поматериться в книгах, чтобы стать в один ряд с Пушкиным, который, якобы, тоже матерился. Тоже все просто. Зачем талант, мастерство, бессонные ночи, озарение, катарсис? Лучше всего меряться с классиками толщиной опусов и количеством мата на страницу. А если в следующий раз вышибала напишет 1200 страниц, то будет раза в два лучше, чем Достоевский. А 2000 – в три. А если писать матом, как друг лимоновца Сорокин, то Пушкина с высоты вышибалы даже под телескопом не увидишь.

Молодцы.

Не надоело его покровителям и финансистам в него деньги вкладывать. Ведь все на ветер.

В заключение два фрагмента из запрещенного вышибалами и их покровителями современного «Романа о Петре и Февронии» (В.Бучинская, М.Панаев, В.Скабичевский) (о книге, как в советское время, запрещено писать и говорить, хотя все вышибалы, как известно, ее прочли)

«- Кстати, - Сидоров (издатель. Б.Я.) коротко хохотнул, всхлипнул и поднял со стола листок бумаги, - вот еще один твердокаменный. Похоже, с надеждами. Толк будет. Но тоже все пытаюсь убедить, что надо менять угол зрения. Упирается пока. Вот, вчера прислал.
Он передал Сокорину через стол неровный, с оборванным краем тетрадный листок. Крупными детскими буквами на нем значилось:
«Саша! Опят ты чюш несеш. Я про ботинки, вайну и вотку писал и в кайф, мне чуваки сказали, что клас, а ты мне придлагаеш чюш. Я песатель, а не рап твой. Так что если не нравица, я другим рукапис панису. Я ни жадный, как ты. За тыщу, назло».
- Прилипкин, - не дожидаясь вопроса, ответил на молчаливое недоумение Сокорина издатель. – Молодой да ранний. Гениально бездарен, но мы его убедили, что он писатель и вот парень трудится, поэтит на тетрадь.
- Убедили? - удивился Сокорин.
- Ну да, как-то делать было нечего, а он как раз притащился со своим опусом, - смущенно сказал Сидоров. - Ну, и прикололись. Читай, говорим, свой шедевр. Он и начал. Мы, конечно, сделали серьезные морды, сидим, хотя вижу, что все уже красные и у некоторых аж слезы текут – только бы не заржать. Тут он кончил и мы: «да ты, парень, писатель. Бенедиктов, Белинский, Добролюбов. Потрясно. Двигай дальше, неси все, что есть. О тебе через месяц Британская энциклопедия напишет». Он и побежал. Только за ним дверь закрылась, от хохота чуть потолок не рухнул. Думали, что все-таки он понял. Ан нет. Через неделю приволок целую кипу рассказов. Карандашом, на каком то рванье, чуть ли не на старых трусах написано. Ну, я нашел дурака с деньгами, насвистел, что на подходе интеллектуальная проза и вот хочу издать ради смеха. Тем более, что в этой девственности есть особая прелесть. Правда, хе-хе, корректор просто воет и просит за лист пакет бесплатного молока. Помнишь, как раньше в школах, треугольные такие. Придется давать. Не слишком большая плата за новое имя в текстовой реальности»…

… «Ну, а Прилипкин вообще возбуждал в Сокорине самые гадливые чувства уже одной только своей фамилией. Прилипкин никогда не мыл рук, не закрывал дверь в туалет и не снимал обуви (может и к лучшему). Обтрепанный и потасканный, в пятнистых драных штанах со свастикой на заду и вечной зеленой бейсболке, сидящей на гладко отполированной голове, как на коридорном болване для шляпы, он всегда жадно, чавкая, ел, любезно клал оливье соседу по столу прямо руками, зачерпывая салат пригоршней из общей миски, полоскал чаем рот, перед тем, как проглотить, а потом так оглушительно зевал, что Сокорин всегда садился на противоположный от него конец стола. Кроме того, от него обычно шел такой ужасный запах подвала, что пропадал всякий, даже самый стойкий аппетит. Однажды Сокорин не сдержался и тихо спросил Дорофеева, кивнув на облизывающего пальцы Прилипкина:
- Витя, ну зачем ты приглашаешь на наши вечера вот этого. Ну посмотри ты на него. Шапку не снял, тарелки лижет, в зубах ковыряется кухонным ножом. Ну поставь ты ему миску у лифта, на коврике в коридоре, если тебе так хочется, или подари дезодорант, но зачем с нами то за один стол. Не понимаю я тебя.
Дорофеев улыбнулся и жестом вызвал Сокорина из комнаты.
- Понимаешь, Володя, - начал он, когда они оказались на кухне. – В России всегда была традиция помогать тем, кто еще сам не может выбраться. Он яркий человек с бредом преследования, который помогает ему очень глубоко писать о таких же как он. У него большое будущее, уверяю тебя. Это нам хорошо, я все детство, отрочество и юношество с папой за границей просидел, да и ты в то время не особо бедствовал, а что делать ему? Жизнь треугольная, куча непонятных детей, жена, а человек вышибалой в ресторане работает. Радикал. Шатает трон. И, что хорошо, не распустил нюни, не опустился, не раскис, настойчиво ищет себя. Пишет. Издается. Протестует на улицах. Наши общие друзья премиями поддерживают. Так что не суди строго.
- Он еще и вышибалой… - простонал Сокорин, - кошмар какой.
- Не волнуйся Володя, - Дорофеев засмеялся, - от сумы, да от тюрьмы в Рашке сам знаешь…
- Но про рестораны в этой поговорке ничего нет!
Дорофеев улыбнулся, примирительно потрепал Сокорина по плечу и пошел в комнату.
- Ну пусть он хоть скатертью не вытирается, - не выдержал Сокорин вслед, - или, плюя на пол, не подтирает ногой.
- Не все сразу, Володенька, - обернулся в дверях Дорофеев, - не все сразу».

?

Log in

No account? Create an account