Previous Entry Share Next Entry
ВДОГОНКУ…
boris_yakemenko
В продолжение предыдущего разговора о произошедшем в Париже теракте в редакции Charli Ebdo (http://boris-yakemenko.livejournal.com/489455.html), хотелось бы на этот раз обратить внимание на те вещи, на которые в разгар поминальной кампании вроде бы обращать внимание не принято. Но все же... Вообще сложилась странная ситуация. В массово неверующих ни во что – ни в любовь, ни в Бога, ни в семью, ни в традиции - обществах свято веруют в то, что естественная для каждого человека смерть любого мерзавца почему-то не только превращает в безгрешного ангела («о мертвых или хорошо, или ничего»), но и всю гадость и подлость, сделанную им на земле, стирает и деактивирует. Дай-ка сейчас правдивую оценку какой-нибудь Новодворской и сразу из какой-нибудь щели либерально-оппозиционный дыромоляй закряхтит: «Эх вы. Да она ведь уже померла».

И что?

Как говорил булгаковский врач: «Все помрем».

А в целом интересно получается. При жизни про них нельзя говорить плохо, потому что запрещает либеральная цензура и закрикивает хор маргиналов из «Коммерсанта», с антироссийских «Эха Москвы», «Новой», «Нью Таймс». Раньше, например, несогласных с тем, что Гайдар и Пелевин это Ленин и Толстой сегодня, просто травили либеральной сворой, сегодня уже маловато силенок. А после смерти их надежно защищает заклинание «о мертвых или хорошо, или ничего».

Глупость, даже если она высказана очень давно и повторена многими, не становится мудростью со временем. Если бы мы жили всегда по этой максиме, то такой науки, как история, не существовало бы. Не могла бы появиться оценка фашизма, геноцида, холокоста, предательства, начиная с Иуды Искариота и кончая Власовым. Ну, предал Христа, но повесился же. Ну, предал Родину, но повесили же. Ну, убили десятки миллионов людей, но ведь их расстреляли же или они просто померли. Так давайте же восторгаться. Иудой. Власовым. Эйхманом. Гиммлером. Гитлером. Батальоном Дирлевангера. Доктором Менгеле. Намолчали о них достаточно, так поищем в них хорошее.

Как-то не хочется? Вот и я о том же. Есть такое понятие «суд истории». Истории не в смысле того, что было «когда-то», а того, что происходит и сейчас, что каждую минуту уходит в прошлое. «История это наука о людях во времени», - писал знаменитый французский историк Марк Блок. То есть суд истории это суд над людьми. Суд, который продолжается долго. Иногда десятки или даже сотни лет. Но судит всегда справедливо. И именно смерть позволяет этому суду совершаться. Тот самый гегелевский «крот истории» по-гамлетовски «славно роет» под каждым и удержаться на поверхности можно лишь если не тяжела совесть и чиста душа.

У Вольтера есть хорошее выражение: «О мертвых – только правду». И это правильно. Трагедия, смерть задают масштаб произошедшему и должны помогать правильной оценке того, что случилось, помогать сделать нужные выводы с чуть ли не единственной целью: чтобы такого больше не было. Чтобы предотвратить следующую трагедию. Нельзя предотвратить смерть в целом, но позорную, преждевременную смерть предотвратить можно. Сделать смерть честной и достойной, которая оправдает всю неудачную жизнь, тоже можно. Есть предание о том, как в одни монастырь, славившийся гомерическим пьянством и скверной жизнью братии, пришли большевики. Собрав всех, они бросили на землю Крест и Евангелие и приказали топтать их ногами, после чего обещали отпустить всех с миром. А если нет, то… Вперед вышел игумен с испитым лицом и сказал: «Ну что же, братия, жили как свиньи, так хоть умрем как христиане». Ни один из них не сдвинулся с места. И все погибли.

А теперь к истории с Charli Ebdo. Сразу необходимо оговориться – убийство, которое произошло, навсегда останется страшным, кровавым преступлением, недопустимым в цивилизованном обществе. Вообще убийства такого рода это всегда признак слабости. На слова нужно отвечать словами, а когда на слова отвечают выстрелами, тем более зная о том, что жертвы не вооружены (интересно, как бы развивались события, если бы эти карикатуры выпускал какой-нибудь батальон спецназа) и не могут сопротивляться, то это трусость. Именно так, например, действуют сегодня США. Они воюют исключительно со странами, которые слабее, а вот в Россию или даже в какой-нибудь Иран почему-то не лезут…

Так вот, вспомним о том, что это за журнал Charli Ebdo? Он славился тем, что бесконечно публиковал до того отвратительные карикатуры на все религии без разбора, что не хочется рисковать их здесь публиковать (кому интересно, можно найти по запросу Charli Ebdo – картинки в Яндексе). Зачем они это делали?

Давайте представим типологию побуждений. Существует три типа
мотивов. Тип первый. Рисующий, человек, как правило, умный и талантливый (вспомним аверченковский "Сатирикон"), руководствуясь гоголевским эпиграфом «горьким словом моим посмеюся», хочет с помощью юмористического рисунка, содержащего определенную идею, открыть зрителю особенности тех или иных явлений, создать «смеховую тень» события, сбросить с помощью смеха покровы некоторых условностей. Такой юмор всегда взаимен, диалогичен, всегда отчасти направлен и на самого автора рисунка или шутки, он предусматривает ответственность за содеянное. Обычная реакция человека на такой рисунок или шутку – хороший смех. Сначала посмеялся, но потом задумался. Именно о таком смехе писали Лихачев, Пропп, Бахтин и пр.

Тип второй. Рисующий, неплохой технарь и не очень умный человек, хочет просто посмешить зрителя. Для этого часто выискиваются неловкие, неудобные, двусмысленные моменты в том или ином событии, на которых и заостряется внимание. Такое творчество, почти бессодержательное по смыслу, часто уводит зрителя от сути предмета, переключает его внимание на несущественные, но нелепые мелочи, частности, которые доводятся до масштаба целого (именно этот принцип лежит в основе большинства карикатур на людей). В этой ситуации рисующий считает себя несколько выше аудитории и его задача, чтобы зритель «хохотал» и у него поднялось настроение. Ответственность здесь уже весьма условна.

Третий тип. Задача рисующего, как правило, не умеющего рисовать вообще (как какой-нибудь Бильжо, например), создать скандал, оскорбить, сделать так, чтобы некоторые зрители «ржали» над тем, над чем «ржать» непристойно, а остальные оскорблялись или оказывались унижены. Для этого берется то, над чем смеяться в приличном обществе не принято вообще или те, кого выставить в смешном свете есть откровенное кощунство. Никакие вопросы – ни серьезные, ни поверхностные – при этом не решаются, зритель рисовальщика не интересует вообще, аудитория заранее считается намного ниже и ничтожнее редакции, поэтому аудиторию можно унижать и презирать. Задача рисовальщика есть самовыражение и провокация, получающиеся рисунки никакой внутренней идеи не несут и, как правило, смешны только членам редакции, да и то потому, что карикатуристы смеются не над рисунками, а заранее представляют себе возмущенную реакцию аудитории. «Ржач» редакции сродни реакции хама, который специально на большой скорости промчался на машине по луже, чтобы облить грязью хорошо одетую девушку, идущую на праздник. При этом важно понимать, что «ржач» и безнаказанность здесь неразрывно связаны между собой. Если есть «вопрос Смердякова» (на который Григорий, кстати, отвечает пощечиной), то в данном случае это «рисунки Смердякова».

Думаю, каждый понимает, какой именно тип рисунков был представлен редакцией Charli Ebdo. Иными словами, никакая задача при этом не решалась, никакие цели, кроме самых низменных, не ставились. При этом журнал шел все дальше и дальше, изощряясь в кощунствах, развлекавших редакцию, которая бесконечно нащупывала все новые болевые точки у разных групп общества и отдельных людей и с упорством, достойным лучшего применения, давила на них. Представим себе ситуацию, при которой врач нажимает человеку на больное место, чтобы определить пределы проблемы и назначить лечение. Здесь все понятно. Но если к вам подсел человек и начинает настойчиво бить вас по больной руке и хохотать, то какова будет естественная реакция любого здорового человека? Понятно какая. Сначала призовете полицию, потом, если помощи нет, решите все сами. Если у человека жизненная задача доставлять боль другим и получать от этого наслаждение, то перед вами постмодернист, которого нужно просто изолировать от общества и, в удобной одежде с рукавами, завязывающимися на спине, при посредстве опытного персонала помогать ему изжить в себе постмодерн. Это совершенно очевидно.

Сразу необходимо оговориться – родившаяся в среде постмодернистов теория о том, что «художник (под этим устаревшим термином понимается кто угодно, кроме человека в блузе, с палитрой, холстом, кистями и красками) может делать что хочет, а остальные должны терпеть» является несостоятельной хотя бы потому, что никакого общественного договора на этот счет с социумом не было. И вообще положение «вы должны терпеть и подчиняться, потому, что я так решил» годится для закрытого тоталитарного общества, но не для общества развитой демократии и прав человека, каковым провозглашает себя Запад. Поэтому если кто-то свободно выразился (нагадил) в музее, то он обязан предусмотреть такую реакцию, как пинки, сопровождаемые фольклорными выражениями и свободным полетом с лестницы. То есть критику, адекватную произведению. И запретить эту критику никто не имеет права. Еще раз подчеркиваю, что убийство в любом случае выходит за любые человеческие рамки и не может рассматриваться даже гипотетически.

Теперь что касается «свободы слова». Давайте разберемся. Свобода слова это не цель, а средство. Инструмент. Свобода слова нужна для того, чтобы донести до других ту или иную мысль, поддержать общественное равенство (если я имею право говорить, то точно такое же право имеет и другой, а не как у нашей оппозиции - свобода слова это когда показывают меня, а не его), в конечном счете, лучше решать те или иные общественные проблемы. В условиях свободы слова более эффективны исторические и политические дискуссии, любые сообщества или отдельные люди имеют право говорить, если им есть, что сказать. Свобода неотделима от ответственности – моральной, религиозной, нравственной, гражданской, наконец, уголовной. Свобода неотделима от границ и норм, существующих в обществе не для того, чтобы подавить чью-то индивидуальность (так обычно думают подростки, но потом это проходит), а всего лишь затем, чтобы сделать общество предсказуемым. Как писал социолог Г.Горфункель, нормы и границы есть «рутинное основание для повседневной деятельности… это поддержка и воспроизводство системы всеобщего взаимного доверия». Если бы этого доверия не было, то жизнь превратилась бы в ад. Мы не смогли бы спокойно ни есть, ни пить, ни лечиться, ни ходить по улицам.

Казалось бы, это понятно. Но вот сегодня нам говорят, что то, что делал упомянутый журнал, это ради (или из-за) «свободы слова». Начнем с того, что сегодня мы часто наблюдаем интересный феномен. Человек понял, что живет в условиях свободы слова. Но самого слова у него нет. Нечего освобождать. Он не знает, что, кому и как сказать. Но он понимает одно - раз свобода слова есть, то нужно ею пользоваться. Это как с деньгами. Если есть деньги, то нужно их тратить, а если не знаешь, на что и как, а денег много, то это мучение, которое кончается глупостью, как у миллионера Остапа Бендера – шуба, японская ваза и т.д. Поэтому человек, которому нечего сказать, начинает «самовыражаться» ради свободы. То есть средство становится целью. Но так в жизни не бывает. Если мы едем в поезде, то наша главная задача (если мы не несем ложку в ухо) не прокатиться, а приехать куда-то. Если мы моем руки, то наша главная задача сделать так, чтобы они стали чистыми, а не наслаждаться тем, как прихотливо течет вода из крана. В противном случае мы станем похожи на гоголевского Петрушку, который имел «благородное побуждение к просвещению, то есть чтению книг, содержанием которых не затруднялся: ему было совершенно все равно, похождение ли влюбленного героя, просто букварь или молитвенник,— он все читал с равным вниманием. Ему нравилось не то, о чем читал он, но больше самое чтение, или, лучше сказать, процесс самого, чтения, что вот-де из букв вечно выходит какое-нибудь слово, которое, иной раз, черт, знает, что и значит». Средство помогает чего-то достичь, что-то сделать лучше, а не хуже. Порядки в обществе, отношения между людьми и т.д. Иными словами, если журнал занимался провокациями именно благодаря свободе слова, то либо он превратно понимал свободу слова (неправильно использовал средство), либо свобода слова требует оговорить границы, за которыми она уже работает против общества и большинства его членов.

Для определения границ существует государство. Именно оно должно следить за тем, чтобы никто не переходил рамки приличий и морали. Опять же всего лишь для того, чтобы общество было стабильно. Если группа хипстеров самовыражается под забором, не мешая никому жить, то это нормально. Если же их существование начинает доставлять проблемы, то именно государство (!) по закону (!) обязано призвать гопников к порядку. Заклинание ""свобода" ("рынок" и пр.) сама все отрегулирует" не работает, в чем была масса возможностей убедиться. Точно так же, возвращаясь к примеру, приведенному выше, если вам долго давят на больное место, вы долго зовете на помощь, а никто не приходит или, что хуже, придя не помогает, вы начинаете защищаться сами. А когда это происходит постоянно, то, закалившись в борьбе, вы невольно начинаете думать «а зачем мне это государство, если я сам все могу». Еще раз необходимо повторить: люди не обязаны терпеть оскорбления и насилие, пусть даже и психологическое или моральное. С ними никто об этом не договаривался. Тем более, когда это действительно оскорбления, а не плод воображения некоей ранимой души. А в данном случае были именно оскорбления. Но государство промолчало. В итоге пришли террористы-убийцы, погибли люди, а оставшиеся в живых обязаны сегодня задать себе и другим вопрос - стоит ли эта свобода того, чтобы за нее гибнуть.

Теперь зайдем с другой стороны. Последние десятилетия Европа утверждала концепцию «глобального мира», «мира без границ». Все радовались, потому что мир без границ это возможность ехать куда угодно и как угодно, платить везде одними деньгами, сообща решать проблемы, на которые у одного не хватало сил. Но теперь обнаруживается и неизбежная dark side of the moon. Мир без границ означает, что террорист может придти с другого конца света и начать убивать. Начать что-то требовать. Что-то выражать. То есть влиять на жизнь. Кроме того, много лет назад, когда рухнула колониальная система, Европа радовалась гостям, испытывала чувство вины и принимала всех. «Привыкнут, обживутся – будут как мы», - думали в Европе. Прошло время, гости привыкли, обжились и почувствовали, что хозяева им все чаще мешают. После чего гости сказали встревоженным хозяевам: «Привыкнете, обживетесь – будете как мы». А это значит, что если в случае с Charli Ebdo виноваты все-таки обе стороны (одна больше, другая меньше, но все же), то завтра гости потребуют (для начала по скайпу, издалека), чтобы со стен снимали распятия (в Италии и Швеции уже так делают), а с храмов сбивали кресты. Уже сегодня в Париже собор Парижской Богоматери утром отпирает (сам видел многократно) индианка в сари и со «звездой» во лбу. Гости так и не поняли, что такое «свобода слова», но зато хорошо понимают, что такое религия, традиция, национальность. И когда в решающей битве сойдутся, с одной стороны, религия, традиция, племенной закон, а с другой «толерантность» и «свобода самовыражения», как вы думаете, кто победит?

И последнее. Солидарность с трагически погибшими это хорошо. Хорошо не для погибших, а для живых, тех, кто показывает всем и себе, что есть вещи, которые еще способны объединять самых разных людей, пусть даже это трагедии. Однако терять рассудок тоже ни к чему. Та, например, есть одна деталь. Лозунг «Я Шарли», который несли тысячи людей, если идти до конца, предусматривает не только взаимную солидарность, протест и скорбь о погибших. Он предусматривает и солидарность со всем тем, что делал этот журнал. Со всеми кощунственными карикатурами, со всем глумлением и стебом. Чтить память погибших нужно, но это вовсе не означает непременного почтения ко всему, что они делали. О мертвых – только правду.

?

Log in

No account? Create an account