Previous Entry Share Next Entry
ПРИНУЖДЕНИЕ К СЧАСТЬЮ
boris_yakemenko
(или о значении комфорта в истории)

О различиях менталитета России и Запада, о точках расхождения написано и сказано много и сегодня хотелось бы упомянуть только одну такую точку. На наш взгляд, принципиальную, поскольку именно на этой точке сегодня часто сталкиваются (явно или бессознательно) либералы и просто граждане России. Речь идет об отношении к комфорту и в целом к жизненным испытаниям.
На Западе давно уже оформилась главная цель человеческого бытия - жить комфортно, пусть даже это понятие для различных эпох было различным. Во многом на этой точке сначала раскололся Восток и Запад в 1054 г., а затем Запад сам в себе в эпоху Реформации. Ибо протестантизм стал первой попыткой создания комфортной и удобной религии для тех, кому прежняя религия мешала жить и процветать. Однако в течение нескольких столетий на Западе, по-довлатовски, еще шла борьба между «чувством и долгом» - между стремлением к Богу и желанием жить комфортно. Но когда началось становление Америки, то было сразу определено, что эта страна должна быть максимально комфортной для проживания, образцом и мерилом комфорта, каковая легенда поддерживается до сих пор.

По мере вытеснения сначала из человеческой души, а потом и окружающего пространства религии Богом все больше становился комфорт (счастье). Попытки противостоять этому счастью, отказ от стремления к нему стали постепенно рассматриваться как внутреннее диссидентство, опасное желание противостоять системообразующим принципам, поскольку постулат «счастье как главная цель» осмысляло жизнь и стимулировало повседневную деятельность. В результате быть счастливым и жить комфортно стало неписанной обязанностью. Не случайно на превратившийся в ритуальный вопрос «как дела?» человек Запада обязан ответить «хорошо». Попытка поделиться своими проблемами, пороптать и пожаловаться будет воспринята как грубейшее нарушение правил, ибо, по мысли одного из идеологов западного индивидуализма М.Штирнера «твое дело – только твое дело, не общее, а единственное». Оценивая обязанность быть счастливыми и жить комфортно, Паскаль Брюкнер, автор замечательного «эссе о принудительном счастье» писал: «Я думаю, что это огромное заблуждение современного мира. Всеобщее помешательство, наркотик, одурманивший нас всех. Сегодня стремление к счастью проявляется в двух областях. С одной стороны, безграничный консюмеризм: мы покупаем счастье в виде предметов, они становятся его внешними знаками. С другой стороны, мы ищем счастье внутри себя, но при этом стремимся к двум противоречащим друг другу вещам: быть сильной личностью, развить весь свой потенциал и одновременно достичь просветленного и умиротворенного состояния души… В современном мире смешались понятия комфорта, благополучия и счастья; поэтому мы с таким почтением относимся к деньгам; мы все ударились в протестантизм, как толковал его Макс Вебер, мы верим в благую силу денег, верим в то, что деньги – добродетель». Роже-Поль Друа подчеркивает эфемерность такого подхода: «Особенность нашего времени состоит в том, что мы пытаемся получить доступ к счастью прежде всего через собственное тело: мы должны добиться, чтобы оно было здоровым, стройным, энергичным, «экологически чистым». Вместо того чтобы распоряжаться своей жизнью и своим телом так, как мы того желаем – а это тоже может быть способом ощущать себя счастливыми, – мы подгоняем себя под весьма обязывающие нас требования. Причем результаты усилий всегда переносятся на будущее: сколько раз нужно посетить спортзал, чтобы стать наконец счастливыми? В какой момент цель будет достигнута?» В итоге, по мысли Брюкнера, счастье и комфорт становятся «страшным оружием массового уничтожения» прежде всего потому, что страдания и связанный с ними дискомфорт никуда не уходят из человеческой жизни, но западный человек сам себя полностью разоружает перед ними и становится совершенно беспомощным, когда на него обрушиваются неудачи и несчастья.

Кризис (не экономический, а социальный и культурный) западной жизненной модели, отчетливо обозначившийся в последнее время, прежде всего связан именно с тем, что данная установка на беспрерывное поднятие планки потребностей и их удовлетворения оказалась несостоятельной. Как отмечал американский экономист Т.Веблен, люди получают полезность не от абсолютного, но относительного уровня богатства: в каждый момент времени машина семьи Смитов должна быть не хуже, чем у их соседей Джонсов. Погоня за Джонсами превращается в бег на одном месте: машины становятся всё лучше, новый мебельный гарнитур куплен, все есть, а счастья – нет. А ведь за каждую вещь приходится платить дополнительными усилиями, часами, днями, годами работы. Пространство автономии человека сужается и он превращается в раба груды не нужных ему вещей, сторожа при собственном барахле. В итоге, как отмечали канадские исследователи Г.Хиз и Э.Поттер, сложилась крайне опасная ситуация - последние 15 лет, за которые уровень возможностей человека и жизненный комфорт выросли в десятки раз, уровень «внутреннего счастья» и «внутреннего комфорта» человека остался на прежнем месте, а уровень заболеваемости депрессией вырос. То есть комфорт и счастье больше не панацея. В способность религии помочь человеку там давно никто не верит, религия стала частью культуры и традиции. А больше ничего нет. И что в этой ситуации делать, что предложить, пока никто не знает.

В России комфорт всегда был и остается (невзирая на все усилия последних лет) отнюдь не главной составляющей жизненного процесса. Опыт довольно тяжелой российской жизни доказал, что комфорт и осознание себя счастливым в большинстве случаев не связаны между собой. В СССР с комфортом было довольно напряженно (особенно с бытовыми мелочами и удобствами), однако уровень самодостаточности людей и их внутренней удовлетворенности жизнью был в основной массе выше, нежели сегодня. Это хорошо видно по культуре – свобода, о которой так долго говорили большевики-либералы, так и не смогла произвести на свет ни в литературе, ни в живописи, ни в кинематографе ничего сопоставимого с теми произведениями, которые родились в очень несвободном прошлом и позапрошлом столетиях. Орсон Уэллс в роли Гарри Лайма точно заметил, что «Италия за тридцать лет правления разных Борджиа пережила войну, террор, убийства, кровопролитие, но она породила Микеланджело, Леонардо да Винчи и Ренессанс. В Швейцарии была братская любовь - 500 лет демократии и мира. И что они породили? Часы с кукушкой». Россия в этом смысле очень похожа на Италию. Страдания и испытания всегда воспринимались здесь, как наждак, который счищает патину и грязь, чтобы было красиво и чисто, чтобы было лучше. Счастье не учит ничему, кроме трусости, порождаемой страхом все потерять. Страдание и испытания учат многому и, прежде всего, рачительному, бережному отношению к счастью, умению воспринять его всей полнотой души и сердца. Не случайно самый большой и строгий пост предшествует величайшему «праздников празднику» и «торжеству из торжеств» - Пасхе, открывающей нам главную тайну воплощения Сына Божия.

В качестве иллюстрации к сказанному стоит посмотреть на фотографии оккупированного фашистами Парижа и блокадного Ленинграда. Ленинград оставался свободным. Париж томился под игом. Контраст поразительный. Париж легок, весел, сыт, разноцветен. Как выглядел Ленинград, напоминать не надо. Почему так получилось? Просто парижанам комфорт оказался дороже свободы и независимости. Желание ничего не утратить из житейского благополучия привело фашистов в Париж и позволило им спокойно сидеть в кафе рядом с жителями города, ходить по церквям и даже обслуживать военными оркестрами гостеприимных парижан. С точки зрения житейской рациональной рачительности все на месте. Все живы, довольны, купаются и веселятся. Город цел, все на месте. Для ленинградцев и не только для них эта логика оказалась противоестественной. За свободу свою и своего города (а в итоге и Родины) пришлось заплатить хлебом с опилками, столярным клеем вместо супа, пискаревским кладбищем и тысячами других кладбищ, страданиями и лишениями. Именно из этих испытаний вышли люди, вышел национальный характер, который и сегодня, невзирая на весь либеральный геноцид прошлых лет, удерживает страну.
И в итоге хотелось бы поставить закономерный вопрос. Кто же – они или мы – по-настоящему дорожат свободой и по-настоящему свободны? Для кого независимость безусловная ценность, а для кого лишь вопрос предложенной цены?
Ответ очевиден.

?

Log in

No account? Create an account