Previous Entry Share Next Entry
ФАЛЬШИВАЯ СИМФОНИЯ
boris_yakemenko
Уже неоднократно приходилось говорить, что проблема сегодняшней Церкви (если под ней понимать исключительно священноначалие – то есть понимать так, как понимают ее сегодня большинство людей в и Церкви и за ее пределами) в чрезмерном огосударствлении. Помимо очевидных вещей, которые являются следствием этого (согласие с теми вещами, с которыми соглашаться нельзя, превращение в духовное министерство, появление «государственных» фаворитов из числа епископов, деньги как двигатель всех процессов) это вызывает проблемы более глубокие. Прежде всего, Церковь все заметнее становится Римом. Объединение Церквей хоть и не произошло юридически, но единство в сознании, создаваемое всепроникающими товарными брендами, приблизилось к опасной черте.

В результате сегодня наша Церковь ведет себя как Рим эпохи вселенских соборов, когда споры вокруг догматов Боговоплощения занимали только Восток, а Римская Церковь занималась вопросами гораздо более приземленными, морально-практическими, антропологическими, наконец, политическими. В итоге сегодня в пространстве нашей Церкви возникает типично римская схема взаимоотношений с миром и соратниками, воплощенная в соборных определениях и констатациях, «выражениях озабоченности», прещениях или награждениях. «Имели суждение… постановили… подчеркнуть… выразить убеждение… принять к сведению… засвидетельствовать…утвердить… освободить… отметить важность… возблагодарить…» Все умеренно, конфликт между 'ομοιούσιος и όμοούσιος полностью преодолен, восточный катафатический метод оценки окружающего мира сменяется западным апофатическим. «Блудник, иже милостыню творяше, а блуда не остася», изображенный на древних фресках Страшного Суда привязанным к столбу между раем и адом, становится главным субъектом современной церковной жизни.

Способствует этому процессу форма отношений между Церковью и государством, сложившаяся в настоящее время. Ключевое отличие прежней, коренящейся в Византии, «симфонии» Церкви и государства от современной системы отношений состояло в том, что прежняя «симфония», при всей гармоничности отношений, образом конечного стремления христианина считала «догосударственное существование» в царстве торжества Божественной Истины. Это царство облекалось социумом в формы различных эсхатологических «утопий», источником которых был описанный в «Откровении» Иоанна Богослова Небесный Град, Новый Иерусалим (Откр. 21). Стремление к нему пронизывает европейскую и, особенно, русскую историю. Среди этих «утопий-стремлений» идея Москва-Третий Рим, град Китеж, Беловодье, Опоньское царство, архитектурным воплощением Небесного Града были Московский Кремль, незавершенная программа Бориса Годунова, предусматривавшая строительство копии храма Гроба Господня в Кремле (построена была только колокольня Ивана Великого), Новый Иерусалим патриарха Никона (Подробнее см. мою монографию «Взыскание Града. Эсхатологическая идея Града Небесного, Нового Иерусалима и ее отражение в общественной мысли, архитектуре и народной культуре Руси XIV-XVII веков». М., 1996.) Кроме того, стремлением к восстановлению идеального порядка, царства Правды, идеальных отношений между Богом и человеком проникнуто такое сложное и многогранное явление, как русское религиозное сектантство XVIII-XIX вв.

В свете этих идей государство представлялось церковному организму и православному общественному сознанию, как необходимое и пусть наименьшее, но зло. Не случайно христианская традиция представляла бесов, по словам Ф.А.Рязановского, «существами общественными, имеющими правильное политическое устройство», то есть живущими в антигосударстве, которым может всегда стать любое государство, отступившее от христианских принципов и традиций. Поэтому при всей гармоничности взаимоотношений русская история дает нам достаточно свидетельств конфликтов Церкви, церковных иерархов и мирян с государством. Можно вспомнить конфликты Дмитрия Донского и преподобного Сергия Радонежского, архиепископа Ростовского Вассиана и великого князя Ивана Третьего, Ивана Грозного и митрополита Филиппа, Алексея Михайловича и патриарха Никона, Петра Первого и патриарха Адриана. В этой же плоскости лежат выступления митрополита Ростовского Арсения (Мацеевича) против секуляризации и святителя Митрофания Воронежского против петровской «вестернизации». И это не считая более сложных реакций на подчиненное положение Церкви государству, таких, как известное русское старчество, явившееся в конце XVIII-начале XIX вв. как ответ церковного организма на превращение Церкви в государственную институцию.

Существование контрапункта между Церковью и государством приводило к тому, что Церковь иногда парадоксальным образом утверждалась и укреплялась именно в те периоды, когда государство ослабевало или разрушалось. Так было в начале эпохи раздробленности, в середине XIV столетия при святителе Московском Алексии, в годы революционных потрясений ХХ в. Сегодня нет контрапункта, стоящего между Церковью и государством и мешающего им окончательно соединиться в рамках «политической теологии», которую философы М.Лилла и Ю.Хабермас считали особенно актуальной во времена кризиса и распада общественных связей. То есть в периоды, подобные тому, который мы переживаем. Кстати, именно с этим сегодня связано полное отсутствие в современном общественном пространстве религиозного истолкования ключевых событий современности, что было характерно для русского и в целом европейского религиозного сознания на протяжении столетий. Или же это истолкование полностью карикатуризировано, что еще раз утверждает в общественном сознании мысль о том, что промысл Божий или не участвует в жизни мира или же участвует политическим образом, выступая на стороне тех или иных сил. Следовательно, отсутствует и всестороннее понимание и осознание связи нынешней эпохи с предыдущей историей, что делает современность неустойчивой и подверженной любым влияниям.

Возвращаясь к теме взаимоотношений Церкви и государства, следует указать, что формально Церковь оставляет за собой право, как сказано в «Основах социальной концепции Русской Православной Церкви» вступать в конфликт с государством. «Если власть принуждает православных верующих к отступлению от Христа и Его Церкви, а также к греховным, душевредным деяниям, Церковь должна отказать государству в повиновении… В случае невозможности повиновения государственным законам и распоряжениям власти со стороны церковной Полноты, церковное Священноначалие по должном рассмотрении вопроса может предпринять следующие действия: вступить в прямой диалог с властью по возникшей проблеме; призвать народ применить механизмы народовластия для изменения законодательства или пересмотра решения власти; обратиться в международные инстанции и к мировому общественному мнению; обратиться к своим чадам с призывом к мирному гражданскому неповиновению».

Однако сегодня трудно представить ситуацию, при которой это положение сработает. Поэтому в условиях отсутствия даже гипотетического конфликта Церковь неизбежно политизируется, легко усваивает черты государственного управления и государственного взаимоотношения с паствой, а также прямо или косвенно возлагает на государство определенные личные обязанности. В частности, защищать Церковь. То есть, по мысли Ф.Боттури, на первый план выдвигается политическая функция религии: аксиоматика действия и соображения государственного интереса заполняют пустоту (в данном случае возникающую от отсутствия конфликта), регулируя поведение, создавая феномен своеобразного «церковного этатизма». Вместе с этим актуализируются размышления Декарта о религии, как о способе общественного конформизма или Спинозы о политической функции христианства.

Помимо этого, слиянию государства и Церкви в немалой степени способствуют и внутрицерковные настроения, проникнутые алармизмом, ощущением, что «весь мир во зле лежит» (отсюда борьба с ИНН, «сатанинскими» символами в паспортах, царебожничество и пр.) и вытекающие из этих настроений требования к государству защитить Церковь. Следствием этого является то, что Церковь, как структура, слабеет и становится легко уязвимой для внешних вызовов. Так, когда произошла провокация в храме Христа Спасителя, явившаяся детонатором волны спланированной антицерковной кампании, Церковь оказалась не в состоянии защищаться, и эту функцию защиты пришлось взять на себя государству. Тем более Церковь сегодня оказывается незащищенной перед лицом глобальных процессов, которые гораздо более масштабны и сложны.

Однако конфликт Церкви и мира (в данном случае, государства) изначально заложен в природу Церкви. А раз конфликта с государством больше нет, или он не является принципиальным, то на его месте неизбежно возникает конфликт Церкви и мира в виде общества. Здесь нужно учесть одно важное обстоятельство, которое в значительной степени способствовало формированию этого конфликта. Древняя и средневековая христианская традиция называла первопричиной греха и неправды диавола. «Кто делает грех, тот от диавола, потому что сначала диавол согрешил. Для сего-то и явился Сын Божий, чтобы разрушить дела диавола». (1 Ин. 3:8), «Но Петр сказал: Анания! Для чего ты допустил сатане вложить в сердце твое мысль солгать Духу Святому». (Деян. 5:3), «Итак, я желаю, чтобы молодые вдовы вступали в брак… и не подавали противнику никакого повода к злоречию: ибо некоторые уже совратились вслед сатаны». (1 Тим. 5.14-15) и пр.

Дьявол является, если можно так выразиться, неотъемлемой частью средневекового западноевропейского и российского социума, искушая человека при помощи самых различных форм и в самых различных обстоятельствах, что всегда подчеркивается в источниках. «Грех наших ради, научением (искушением) дьяволим…» - так начинаются сотни повествований о преступлениях, убийствах, изменах в древнерусских летописях, сказаниях, повестях. А.Е.Махов, рассматривая средневековые представления о диаволе, подметил важную особенность трансформации его образа в общественном сознании. Если в средневековье диавол осмысляется, как абсолютно чужой для человека, сильный только человеческой слабостью и ассоциируется со всем материально-низменным, то на рубеже средневековья и нового времени богословские работы по демонологии уступают место литературным трудам, в которых диавол приближается к человеку, очеловечивается. В Католической теологии ХХ столетия существование диавола так часто ставилось под сомнение (Х. Дюкок, Г.Хааг), что Второй Ватиканский собор в принятой собором конституции «О церкви и современном мире» специально было указано (п.22), что сомнение в существовании дьявола затрагивает существо веры. В протестантской теологии прошлого столетия диавол вообще выводится за скобки (в работах, где рассматриваются истоки греха, он почти не упоминается), превращается всего лишь в символ зла в человеке. В результате возникают представления о возможности спасения диавола, он эстетизируется и начинает ассоциироваться не с материально-телесным низом, а с духовными началами. Таким образом, страшна становится не плоть, а дух человека. То есть источник зла и греха почти полностью перемещается из области диавольской в область человеческую.

Сегодня эти представления отчетливо видны в современных православных практиках, по характеру проповедей и многочисленной современной духовной литературы, риторика которых, зачастую, сводится к тому, что если человек грешит, то это потому, что он недостаточно прилагает усилий, чтобы грех был преодолен, а не потому что искушаем слева. Если человеку не нравятся те или иные очевидные недостатки в Церкви, то это значит, что дело только в нем, в его предвзятом, необъективном взгляде. При этом общественное сознание парадоксальным образом соглашается с этим. Если, как уже говорилось выше, сегодня нередко принято считать, что от личного благочестия и моральных качеств священника зависит действенность благодати Божией, являемой в Таинствах, то, таким образом, Бог становится вторичен. А если вторичен Бог, то вторичен и его антипод, диавол, который деперсонифицируется, тонет в мелочах и подробностях. Пентаграммах, номерах ИНН, штрихкодах, «печатях Антихриста» и пр. То есть главным источником греха опять же закономерно становится человек. Таким образом конфликт между Церковью и миром смещается из области конфликта Церкви и государства в область конфликта Церкви с обществом и именно общество становится основным источником неправды и противоречий.

Эти деформации гораздо более опасны, чем то, что мы видим на поверхности. Однако можно говорить и писать много и упорно – замечать этого не желают те, кто обязан это сделать. Значит, скоро Церковь ждут большие потрясения.

  • 1
какой может быть конфликт у церкви с государством, если всякая власть от бога? никакого конфликта - кто прошел по трупам к кормилу, тому и присягаем - от бога же. и поэтому неудивительно, что церковь присягала фашистам на оккупированных территориях - ведь ей не докладывали, что фашистов выбьют, а на тот момент фашисты были властью, а значит - от бога.

Глубокая мысль))

шифровать пустоту разговорами о контрапункте и грехе можно очень долго, но по делам их узнаём мы их. сейчас со стороны видно, что с помощью государства церковь обогащается даровой недвижимостью (причем с требованием к государству взять на себя затраты по её содержанию), с помощью государства (и даже вопреки заявленному светскому характеру оного) проникает в школы, с помощью государства же получает налоговые льготы на торговлю. так что со стороны видно, что никакого конфликта сейчас у церкви с государством нет. а вот когда церковь платила налоги государству, да в школы не пускала, да еще и с поповстовом и мракобесием боролось - да, тогда конфликт был. но прошли те времена.

собственно, всякие времена проходят. вопрос только в том, насколько далеко оттянет церковь маятник, сколько нагребет под себя, и оставят ли потом церкви хоть что-то на поддержание штанов, или просто выгонят отовсюду на мороз.

Ещё более глубокая мысль))

вы давеча сокрушались по поводу священного хамства, а сами далеко ли ушли от того священника?

Мысль уже не такая глубокая, но я всегда рад поддержать умный разговор)

  • 1
?

Log in

No account? Create an account