November 28th, 2006

(no subject)

О РУССКОЙ КУЛЬТУРЕ
(особенности культурного пространства России)

Светлой памяти Д.С.Лихачева

Понимание многих процессов, происходящих (и происходивших) в России невозможно без тщательного изучения культуры, поскольку именно культура – материальная и духовная, отражающая формы мышления людей предыдущих эпох, их восприятие окружающего мира, их эстетические и духовные представления – превращает историю из собрания фактов в «науку о людях во времени» (М.Блок). «Культура – это то, что в значительной степени оправдывает перед Богом существование народа и нации», - писал Д.С.Лихачев. Именно культура делает людей, населяющих определенное пространство, из просто населения – народом, нацией. Упадок культуры чаще всего приводит к изменениям общественного строя, попыткам укрепить национальное достоинство и оправдать свое место в истории тоталитарными методами, поскольку история и культура неразрывно связаны между собой.
Рождение русской культуры на огромном пространстве Восточно-Европейской равнины обусловило постоянное влияние географического фактора на развитие многих элементов русской культуры, «самосознание своей огромной протяженности постоянно сопровождало ее политические концепции, политические притязания, историософские теории и даже эстетические представления», - подчеркивал Д.С.Лихачев. Необходимо также обратить внимание и на то обстоятельство, что в самом начале зарождения русской культуры на нее оказали сильное влияние византийская и скандинавская культурные традиции. Первая передала Руси высочайшие духовные традиции, вторая – политическую и военную культуру, род Рюриковичей. Однако слияния этих двух культур окончательно так и не произошло и в результате (возможно) одной из основополагающих черт русской истории всегда было внутреннее противостояние (иногда выливавшееся в открытое столкновение) духовной власти и власти политической из-за различного понимания исторического предназначения России и представлений о благе и пользе.
Русская культура складывалась и развивалась в теснейшем взаимодействии с природой, ландшафтом. Ощущая природу, как живой организм, творение Бога, постоянно развивающееся, человек дополнял природу своим творчеством, осторожно встраивая свои произведения в уже сложившийся миропорядок. Город, село, монастырь, храм становились частью природной среды. Не случайно в «Слове о погибели Русской земли» следом за природными красотами упоминаются люди и их творения: «О, светло светлая и украсно украшена, земля Руская! И многими красотами удивлена еси: озеры многими удивлена еси, реками и кладязьми месточестьными, горами, крутыми холми, высокыми дубравоми, чистыми польми, дивными зверьми, различными птицами, бещислеными городы великыми, селы дивными, винограды обителными, домы церковьными, и князьями грозными, бояры честными, вельможами многами. Всего еси исполнена земля Руская, о правоверная вера хрестияньская». Природу нельзя превзойти – ее можно только дополнить. Этим во многом объясняется особая мягкость, пластичность древнерусских городов и сел, следовавших в своей планировке за изгибами и изломами рельефа, удивительная точность выбора места для храма или часовни.
В свою очередь окружающий мир-природа активно участвуют в жизни и творчестве человека. Из природных минералов изготавливаются краски, из дерева и камня строятся храмы и дома, природные силы ветром, бурями и градом обрушиваются на врагов вместе с воинами, оплакивают погибших дождями, криками птиц и животных предупреждают и предостерегают от невзгод, природные знамения указывают на места построения храмов и монастырей. «Слева же от татарского войска волки воют грозно, по правой стороне войска татарского вороны кличут и гомон птичий громкий очень, а по левой стороне будто горы шатаются - гром страшный. По реке же Непрядве гуси и лебеди крыльями плещут, небывалую грозу предвещая», - говорится в «Сказании о Мамаевом побоище». «Подпоясываюсь я белою зарею, покрываюсь медным небом, потыкаюсь частыми звездами; ограждаюсь железным тыном, покрываюсь нетленною ризою от земли до неба...», - природа в этих строках одного из заговоров защищает и покрывает человека. Поэтому красота природы («пригожесть места»), притягательность ландшафта были одним из важнейших доказательств того, что данное место предназначено для жизни самим Богом, также как и доказательством того, что красотой можно спастись.
Одним из основополагающих факторов русской культуры всегда было понятие «образца». В мире, живущем по христианским законам, всякое «самовластие» совершенно исключалось: человек не только не может спастись без Церкви – даже повседневную жизнь он не может строить без образца, на который он должен ориентироваться выборе форм, взаимоотношений, в поиске своего места в мире среди других людей. Существовало устойчивое убеждение, что «люди подражают монахам, монахи – ангелам, ангелы – Богу». Поэтому русская культура, как форма выражения себя в мире, как представление об окружающей вселенной в архитектурных, вербальных, живописных формах, в любом своем проявлении опиралась на канонические христианские формы, являвшиеся различными проявлениями «Божественного промысла о мире и человеке». Отсюда – обязательный канон для иконы, вне которого иконописец не имел права создавать образ. Отсюда - представления о «небесном храме», описанном в Апокалипсисе и преображенном Богом идеальном мире, ложившиеся в основу создания реальных храмов. Идея «Небесного Града Иерусалима», Рая, воплощенная в зримых формах в Иерусалиме палестинском, затем была воспринята Константинополем, а за ним Киевом, Владимиром, Суздалем, Москвой и другими городами.
В свою очередь духовная культура создавала образцы для повседневной бытовой культуры – дом строился по образу и подобию храма, усваивая основные черты и символику последнего, город приобретал черты монастыря, «Домострой» рисовал идеальную картину повседневной жизни, чему надо было следовать, обряды воссоздавали реалии ветхо- и новозаветных событий (как, например, «Пещное действо», «Шествие на осляти» в Москве). Уважительное отношение к хлебу и столу проистекало из осознания сакральности церковного престола и причастия – прообразов стола и хлеба и даже странствовать и нищенствовать человек отправлялся, подражая Христу и апостолам, которые не имели собственного угла и питались подаянием. Образец в культуре был той «скрепой», что удерживала общество от распада особенно в периоды тяжелых испытаний и по тому же образцу после этих потрясений культура восстанавливалась.
Как уже говорилось, промысл Бога о мире и человеке был той нитью, на которую нанизывались самые различные проявления русской духовной и повседневной культуры, сознававшиеся как различные внешние формы этой основополагающей идеи. Вследствие этого стало возможным сочетание и переплетение различных культурных жанров и направлений – икона несла в себе архитектурные черты, архитектура становилась иконичной, сюжеты и образы литературных памятников, события священной истории, переосмысленные в литературе, ложились в основу замыслов при создании храма, песнопения, иконы, город воспринимался как огромный храм, а икона – как сакральный текст. Это сочетание давало удивительные образцы – достаточно рассмотреть символику Покровского собора на Красной площади в Москве, Московского или Ростовского Кремля. Так, идея кивория, надпрестольного шатра, осенявшего Божественной славой храмовый престол и создававшего сакральное пространство, выходит из алтарного интерьера русских храмов XII века и воплощается в храмовой архитектуре в виде шатра (храм Вознесения в Коломенском), в гражданском зодчестве, как покрытие крыш и крылец и даже в письменности в виде титл – видоизмененных знаков шатра, ставящихся над священными словами в тексте и подчеркивающими их сакральный характер. Взглянув на храм Преображения в с. Остров со стороны алтаря, можно найти несомненное сходство его архитектурной композиции с сюжетом иконы «Преображения» - шатер храма передает сияние Божественной славы, исходящее от Христа на иконе, главы приделов справа и слева отражают Моисея и Илию, а три алтарные апсиды снизу – апостолов, павших в ужасе на землю. Подняв глаза в любом древнем храме к центральному куполу, можно видеть архитектурно-пространственную схему иконы «Спас в силах», а без знания церковной службы святому или его жития, невозможно понять смысл и сюжет иконы, ему посвященной. Именно эта особенность обусловила, с одной стороны, удивительную цельность русской культуры, когда невозможно понять одно явление культуры без другого, с другой стороны – уязвимость, хрупкость культуры для внешних воздействий, когда разрушившееся одно звено приводило к распаду всей культурной цепи.
Необходимо обратить внимание и на личностный характер всех явлений русской культуры. Осознание Бога, как личности, после принятия христианства, в отличие от безличного языческого восприятия божества, привело к особому сознанию своей роли в мире, истории, обращенности к человеку литературного, архитектурного, иконописного памятника. Поэтому любое произведение русского средневекового искусства предполагает активное участие зрителя, творческую работу воображения, мозга. Круг, нарисованный от руки, производит впечатление более круглого, чем круг, изображенный циркулем, что связано с тем, что небольшие неточности заставляют смотрящего активнее относиться к кругу, исправлять его, домысливать, энергичнее его воспринимать, улавливать в нем суть человеческой природы, не могущей быть ровной и беспристрастной. Христианское понимание человека, как храма Бога, как микрокосма, живой вселенной, а мира – как макрокосма, приводит к антропоморфизму храмов, у которых есть «глава», «шея», «плечи», «очи» (окна), «подошва». Можно вспомнить «маковицы», «лбы», «пупы» русских городов, осознание своего дома, как некоего существа, наделенного душой (домовым), рождающегося и умирающего, исповедь земле и множество других традиций. В одном из заговоров содержится характерное обращение воина к крепостной стене как живой защитнице воина: «Встану я рано, утренней зарей, умоюсь холодной росой, утрусь сырой землей, завалюсь за каменной стеной, Кремлевской. Ты стена, Кремлевская, бей врагов супостатов; а я был бы из-за тебя цел, невредим». Достаточно вблизи рассмотреть любую роспись храма, чтобы понять, что линии неровны, неточны, неравномерен цвет – но издали все создает ощущение живого, дышащего произведения. Поэтому особое впечатление производят новгородские храмы с неровным, грубоватым рисунком стен, церкви Кирилло-Белозерского монастыря, псковские Поганкины палаты, где окна пробиты на разной высоте, незавершенные рельефы Георгиевского собора в Юрьеве-Польском. Русская культура в любом своем произведении всегда оставляла место для человека, как оставляется для человека нерасписанная нижняя часть храма, давала ему творческую свободу восприятия, возможность по-своему досказать недосказанное.
Возможно, именно отсюда вытекает еще одна своеобразная черта – нелюбовь к исчерпывающей завершенности. Эта незавершенность, недосказанность, покрывающая для нас романтической пеленой прошлое и словно дающая современникам и потомкам возможность еще многое домыслить и досказать - характерная особенность русской культуры (и истории) на протяжении столетий. Остаются незавершенными ансамбль Александровской слободы и Вологды при Иване Грозном, архитектурный замысел храма Воскресения при Борисе Годунове, Новый Иерусалим патриарха Никона и его же церковные реформы. Не закончены «Евгений Онегин» Пушкина, «Мертвые души» Гоголя (всегда было интересно, что же там было после слов «и мы едва…», на которых обрывается второй том), «История» Карамзина, начат и брошен Баженовский Кремлевский дворец, храм Христа Спасителя Витберга, недостроено Царицыно. И по каким бы внешним причинам это ни происходило, в этом нельзя не усмотреть характерные черты мироощущения того времени, поскольку «мысль изреченная есть ложь», идея всегда совершеннее исполнения, а Шекспир всегда выше сапог.
Бурные эпохи рождали внезапно удивительные идеи, в которых слишком много было намешано, и которые мгновенно овладевали умами и так же быстро оставляли их, уступая место новому замыслу: «разнообразные планы, схватываемые и бросаемые с одинаковой быстротой; дерзость в проектах и робость в приведении их в действие...», - очень точно отмечал фельдмаршал граф Сакен. Культурная атмосфера настойчивых поисков чего-то нового, неизведанного, эпоха какой-то тоски и жажды постижения тайного смысла вещей и событий была полна ощущением близости этой тайны мироздания, возможности достигнуть идеала. И начинали строить, писать, рисовать… В поисках формы, которая максимально отразила бы содержание, обращались то к Европе, то, в более позднее время, к древней Руси, то к далекому и загадочному Востоку. И возникали в русской культуре романские элементы (храмы Владимира и Суздаля), мечети (Ярополец Чернышевых), египетские святилища (Кузьминки), псевдозападные храмы (церковь Знамения в Дубровицах), подражания средневековым замкам (Царицыно). Однако легкая, возвышенная и таинственная идея становилась тяжелой и приземленной, как только запечатлевалась в цвете, как только начинали расти стены, купола, колонны. Возникала плоть - но исчезала душа, и, вместе с тем, надмирность и устремленность куда-то в будущее. И не случайно Екатерина II бросает Баженову в Царицыно: «Не дворец, а гроб». Новый, своеобразный, оригинальный, радостный, ни на что прежнее не похожий в замыслах и на бумаге дворец - высший образец земного здания, идеал жительства человека, в жизни обернулся гробом, который всегда и везде страшен, холоден, тесен и одинаков.
Необходимо также отметить и универсальность русской культуры, с удивительной легкостью усваивавшей и творчески перерабатывавшей античное, языческое, средневековое наследие. Возможно, именно христианство, легшее в основу культуры с его универсальной природой, усваивающей и растворяющей в себе все положительные элементы внехристианских представлений о Боге и мире, дало возможность, не теряя собственного своеобразия, подчеркивать и усиливать собственную культурную традицию с помощью элементов других культур. Именно поэтому итальянец Аристотель Фиораванти создает один из самых национальных храмов, образец национального русского московского стиля – Успенский собор, итальянцы же строят Московский Кремль, в храме Покрова на Красной площади можно усмотреть узорочье изразцов восточных мечетей, в Золотой решетке боярской площадки Московского Кремлевского дворца – те же орнаментальные мотивы, что в мечети Золотой купол (Тилля кори) или мавзолее Гур Эмир в Самарканде, на ногах лошади Георгия Победоносца на некоторых иконах видны характерные завязки, истоки которых – в древнеиранских рельефах. В подмосковных усадьбах и городских особняках возникают китайские, японские, готические, египетские залы и комнаты. Не случайно есть предположение, что родина луковичной формы русских храмов – Индия (см. Тадж Махал), а шатровой формы – Армения, и если оно правильно, то это лишний раз подчеркивает уникальный универсализм русской культуры.
Еще одной особенностью русской культуры является тот факт, что она создавалась и на протяжении столетий существовала вне схоластики – школьного обучения. В отличие от Запада, где университеты появляются уже в XIII веке, в России первое учебное заведение – Славяно-греко-латинская академия появилось лишь в XVII веке. В связи с этим любое явление западной культуры необходимо предполагало определенный уровень школьных, богословских знаний, вне которых многие символические и изобразительные элементы были непонятны. Разум и чувства были отделены друг от друга. В России в связи с отсутствием схоластики архитектура, иконопись, духовое пение, литература наделялись обязательными просветительскими функциями, через эстетику и сердце передавая основные христианские догматические представления о Боге, человеке и мире. В связи с этим «ранее в нем (русском человеке) не было раздвоенности между мыслью и действием. Он не знал мысли в том смысле как понимаем мы ее теперь. Для него мысль, ощущение, чувство, действие, из них вытекающее - были тождественны», - писал Н.Муравьев. Отсюда цельность (до начала XVIII века) русской культуры, случайная, а порой сознательная невнимательность к деталям, гармония в основе и небрежность в украшениях. Поэтому, когда из русской культуры в XVII веке начинает уходить идея, начинается обмирщение – усиливается орнаментальность, внимание к детализации, которыми подменяется внутреннее содержание – достаточно взглянуть на иконы Симона Ушакова. «Русский - человек универсального видения со всеми его достоинствами и недостатками. Он видит целое и от него часто ускользают отдельные особенности. Русские не могут делить, они не могут удовольствоваться частью. Они хотят все получить сразу, а если это невозможно, они не делают ничего и не имеют ничего» - писал В.Шубарт.
Именно поэтому русские мастера строили «как мера и глаз укажут» без использования планов. Мастер, руководивший строительством храма, всегда сам клал кирпичи – иначе было невозможно (можно вспомнить патриарха Никона, участвовавшего в строительстве создаваемого по его замыслу Новоиерусалимского монастыря и носившего кирпичи на своды храма). Опыт был лучшим учителем и поэтому почти невозможно найти руководство для строительства храма или для певчего в хоре – умение давалось в непосредственном познании жизни, постигалось через творчество или сотворчество. Отсюда – удивительная способность русской культуры ярко и образно в цветах, звуках и формах передавать сложнейшие богословские представления, поразительная религиозная неграмотность средневековых людей – и сильнейшая внутренняя вера, ощущение красоты, как важнейшего свойcтва Божественного иного мира. (Именно красота византийского богослужения по свидетельству Нестора послужила решающим фактором в вопросе принятия князем Владимиром христианства). Человек средневековья, умевший воплощать идею в камень и краски, легко «читал» ее в храмах и иконах, созданных не им, однако, уходя из этого мира, уносил это понимание с собой и именно поэтому замысел многих памятников культуры того времени остаются для нас непостижимым. Однако со времени Петра эта цельность разделяется, появляется «умствование», «философствование», отличное от созидания, кризис в отношениях между властью и церковью сказывается на общественном сознании и происходит, по выражению Г.Флоровского, «поляризация душевного бытия России», которая немедленно отразилась и в культуре. Поэтому культура XVIII и XIX веков строится на иных, новых внутренних принципах и в попытках примирить новые и старые принципы проходит весь XVIII век.
XVIII столетие в истории русской культуры (и в русской истории в целом) до сих пор оценивается неоднозначно. Петровские реформы имели для культуры огромное значение и далеко не всегда это значение было положительным. В результате реформ русская культура была во многом принудительно направлена по западному (или вернее псевдозападному) пути, и главным ее достоинством отныне считалась способность усваивать западные культурные ценности и традиции. Вследствие этого культура России почти на целое столетие утратила свою творческую самостоятельность, свой национальный характер и восстановление этой самостоятельности началось лишь в XIX веке и базировалось не на практическом знании, а на отвлеченных представлениях. Западная модель культуры, предлагая уже готовые образцы, устраняла необходимость осмысленной, самостоятельной выработки новых культурных стилей и самого стиля жизни. Именно поэтому западная культура, западный стиль жизни, модели поведения усваиваются с очень большой быстротой (причем не всем обществом, а только его верхними слоями) и уже через несколько десятилетий старый быт и элементы старой допетровской культуры стали достоянием только простого народа.
Светская культура в России стала не самостоятельным явлением, а, прежде всего, следствием разрушения предшествовавшей ей церковной культуры. В результате светская культура все равно осталась пронизанной мистицизмом, место вытесненного православия заняло масонство, а место Царства Божьего - идеал устроения счастливой жизни здесь на земле без Бога. Так, Петербург, в противовес Москве, воспринимавшейся как «Небесный Град», строится как «парадиз» - рай земной Петра I. Не случайно А.Д.Меншиков называл Петербург «святой землей», а название «Санкт-Петербург» толковалось и как «город Святого Петра» и как «Святой город Петра». Происходит изменение ценностных ориентиров в общественном сознании, что отразилось и в архитектуре Петербурга. Центральную позицию в новой столице занял не собор, как ранее, а утилитарная постройка - Адмиралтейская верфь.
Насильственный отрыв от церковных традиций и вместе с этим – от духовных традиций в целом (выражавшийся не только в упразднении патриаршества, но и в известных шутовских карнавалах, преследовании старообрядцев и пр.) приводит к тому, что к началу XIX столетия вся культура допетровского времени была почти полностью забыта. Причем не просто забыта, но было сформировано одностороннее, пренебрежительное отношение к этой культуре, как некоему «темному», дикому пласту российской жизни, на фоне которого еще ярче видны европейские достижения XVIII века. Во многом это равнодушие к национальному искусству прошлого было порождено системой европейского классицизма, который отрицал ценность средневекового «готического» искусства, как безвкусного, чуждого уравновешенности и законченности античной архитектуры и скульптуры. Вольтер писал о готике, как о «стиле вандалов, фантастической смеси грубости и мелочной отделки». Выражая требования эпохи, Ж.Б.Мольер считал, что творчество художника должно быть:
Умно приправлено изяществом античным.
Не стилем готики, лишь варварству приличным,
Чудовищным векам невежества и тьмы.
Под тяжким бременем которых гибли мы.
Эти взгляды были усвоены и русским дворянством. В 1826 году преподаватель теории изящного и конференц-секретарь Академии художеств В.И.Григорович в статье «О состоянии художеств в России» писал: «Пусть охотники до старины соглашаются с похвалами, приписываемыми каким-то Рублевым, Ильиным, Ивановым, Васильевым и прочим живописцам, жившим гораздо прежде времен царствования Петра: я сим похвалам мало доверяю... Им не доставало образцов. Они не знали древних». Итогом статьи является характерное заключение: «художества водворены в России Петром Великим». В 1817 году в «Записке о московских достопамятностях» выдающийся историк Н.М.Карамзин не говорит почти ничего о древних памятниках московской старины: «Близ Спасских ворот заметим готическую церковь Василия Блаженного». Это беспамятство продолжает сохраняться до конца XIX столетия. В великолепном путеводителе, выпущенном в 1898 году к 500-летию Ферапонтова монастыря об изумительных фресках Дионисия, являющихся одной из вершин национальной культуры, сказано лишь: «Стены собора, не исключая его сводов и купола, сплошь украшены старинной фресковой живописью», а в словаре Брокгауза нет статьи об Андрее Рублеве.
Вместе с культурой естественным образом забывается и история. Уже в 1760 году на запрос Сената об исторических памятниках киевские власти не смогли вспомнить ничего конкретного. «В котором году, от кого и для чего оные городы построены, - писали в ответе чиновники о городских укреплениях, - о том в Киевской губернской канцелярии известия не имеется... А что оной город верхний давно был от татар и других народов осаждаем и разоряем, о том с происходимого в народе слуху известно, но когда именно и от кого те разорения чинимы были, неизвестно». Возврат к собственной истории начинается только после 1812 года во многом благодаря карамзинской «Истории России».
Еще одним последствием петровских преобразования стало разделение единой культуры на два уровня. Возникновение этих двух уровней опять же во многом было связано с низведением Церкви на роль придатка государственной машины. После указа о нарушении тайны исповеди доверие к Церкви стремительно утрачивалось и в результате создается своеобразное «двоедушие», «двоеверие» - в России параллельно с официальным Православием появляются многочисленные мистические течения, пронизывающие все общество сверху донизу. Дворянство и русская интеллигенция находит утешение в масонстве (православие из этой среды было вытеснено почти полностью, оставшись лишь ритуалом), в народной же среде XVIII веке ознаменовался активным формированием различных сект - хлыстовства, скопчества, молоканства, духоборства и пр. «Резкая грань отделяла тонкий верхний слой, живущий западной культурой, от народных масс, оставшихся духовно и социально в Московии», - писал В.Зеньковский. В результате вся культура XVIII и XIX веков стала культурой исключительно элитарной, дворянской, совершенно непонятной и чуждой значительному количеству обычных, незнатных людей - крестьянству, мещанам, купцам, с известными оговорками, духовенству. В свою очередь, народная культура не воспринималась всерьез представителями знати – образовались два мира, живущих по своим особым культурным законам, и эти миры почти никогда не пересекались. Если раньше культура была плодом мысли и действия, которые были неразрывно связаны между собой, то теперь появляется «культура мысли» и «культура действия» - культура элитарная и культура народная.
Сознавая все эти особенности, сложности формирования русской культуры, уникальность той культурно- пространственной среды, в которой существует Россия, Д.С.Лихачев призывает «посильно поддержать равномерное существования всей нашей культуры, как единого целого». Ведь в сохранении культуры – ключ к гармоничному и благополучному развитию российского народа в будущем и залог преодоления тех проблем, которые сегодня мы преодолеваем.

(no subject)

БЕРЕЗОВЫЙ КРЕСТ

Есть такая эпическая картина, хорошо всем знакомая по учебникам истории. Бескрайнее заснеженное поле, вдали кромка леса, хмурое, тяжелое небо. А под ним по всему полю простые березовые кресты с нахлобученными на них касками и скромными табличками, выполненными готическим шрифтом. «Ганс», «Фриц», «Франц», «Генрих». Даты. Внизу подпись: «Они хотели нас покорить» или «таков конец фашистских гадов». Когда такие умиротворенные картины окружили со всех сторон Германию, она сдалась на милость победителя, а главный строитель крестов загорелся в бомбовой воронке во дворе рейхстага. Но и тогда, когда из воронки поднялся последний, прощальный дым, почти 30 процентов немцев продолжали считать его своим вождем. Им казалось, что ему просто не повезло. Он бросал их под танки, загнал в чужие поля, заставлял умирать и голодать и в конце концов предал их – а они все верили в него, все думали что им повезет.
Не повезло.
Смерть перебежчика Литвиненко в очередной раз показала, чем оборачиваются надежды тех, кто когда-то связал свою судьбу с эмигрантом Березовским. Когда в далеком 1996 года после Хасавюрта обиженный Березовский подошел к Александру Лебедю и сказал буквально следующее: «Какой же вы бизнес развалили. Ну, убивают немножко. Всегда убивали и убивать будут», уже тогда можно было понять, как карты лягут и каковы принципы будущего эмигранта. Не случайно Березовский еще в той, прежней жизни, однажды выступил рецензентом работы со сложным названием «Псевдокритерии и псевдокритериальный выбор». Работа была сугубо математической, но название ее, как оказалось, имело двойственный, пророческий смысл. Критерии действительно оказались «псевдо».
Сначала он тренировался в Чечне. Людей похищали, затем Березовский их выкупал. Тем самым открыто финансировались бандиты и убийцы, а знаток псевдокритериев умножал достаток. Потом он остепенился и окончательно подался в политику, но привычка – вторая натура. Через некоторое время каждый, кто тесно связал свою политическую судьбу с Березовским, мог погадать о своем будущем по книге Уэллса «Человек-невидимка». Раскрыв ее наугад, он непременно попал бы на пророческие строки, подобные огненной надписи на стене храма Навуходоносора: «…Смерть настигнет этого человека. Пусть запирается, пусть прячется, пусть окружает себя охраной, пусть оденется в броню, если угодно, - смерть, незримая смерть приближается к нему. Пусть принимает меры предосторожности: тем большее впечатление произведет его смерть… Смерть надвигается на него. Не помогай ему, дабы смерть не постигла и тебя».
Когда погиб Листьев, все было как в известной присказке: «После вас самовар пропал у нас. Мы не думаем на вас, но после вас никого не было у нас». Потом был Юшенков. Потом чуть было не был Рыбкин. Потом была Политковская. Потом Литвиненко. Каждая смерть была резонансной и каждая происходила в тот самый момент, когда нужно было максимально испортить образ России. Березовые кресты умножались. И над каждым Березовский произносил прочувствованную речь, в которой во всем произошедшем обвинял Путина. Это повторялось так навязчиво и часто, что, в конце концов неопровержимо убеждало в том, что именно Путин здесь и ни при чем. Казалось бы, любой здравомыслящий человек, способный к элементарному анализу, должен теперь бежать от одной только фамилии куда глаза глядят…
Нет. Новые бегут в объятия. Хакамада, Савенко-Лимонов, Каспаров, Двухпроцентный Миша. Все то надеются, что им повезет. Как писал Аверченко «Ну те то не удержались, а мы то удержимся». Кто-то, как Савенко, приблизился больше, чем положено – результат не замедлил сказаться. Окружение фюрера подвальных маргиналов начало с завидным постоянством получать в голову серьезные намеки. Не помогает. «Я с радостью возьму деньги Березовского», - орет фюрер во всеуслышание. Хоть бы потише, ведь когда Березовский застынет с каменным лицом над березовым крестом с прибитыми к перекладине очками, никто не поверит, что виноват Путин.
Из всех этих историй опытный человек может вывести вполне определенный прогноз на будущее. Уже говорилось о том, что березовые кресты совпадают по своему появлению со знаковыми событиями во внешней политике, портя, таким образом, картину. Хорошо известно, что последний шанс Березовского – это выборы 2007–2008 годов. Для того чтобы их испортить, одного-двух крестов будет явно недостаточно. С этой целью и создается «мощная» прослойка оппозиционных сил, подтягиваются все новые – не случайно в плавильном котле «Другой России» уже кипит невероятное варево из Анпилова, Савенки, Хакамады, Касьянова и еще Бог знает кого. А потом, накануне выборов (или в разгар) – «ваш выход, господа». Кто-то с моста упал, кто-то подавился костью, кого-то лифтом задавило. И нет оппозиции. Но есть заявление Березовского: «Все. В России установилась полная диктатура. Оппозиции нет, есть авторитарный режим». И призыв к Западу давить и не пущать. Но поскольку жизнь не кончается, будет объявлен новый призыв в ряды. И вновь побегут, потянутся, потащатся. Ведь так не хочется работать. А красиво жить хочется. «Ну те то не удержались, а мы то…».
Есть известный анекдот о том, как рокер выходит на балкон с помповым ружьем, достает пакетик героина и, взяв щепотью, начинает сыпать перед балконом, водя рукой из стороны в сторону и приговаривая: «Хиппи, хиппи, хиппи…» Так и Березовский, выходя на балкон особнячка с мешком долларов, сыплет и приговаривает: «Оппозиция, Оппозиция, оппозиция». И бегут, бегут, бегут. Забыв про помповое ружье.
Хоть бы Уэллса почитали перед выходом, что ли.

(no subject)

ЛИХАЧЕВ

(28 ноября – 100 лет Лихачеву)

Дмитрий Сергеевич Лихачев был удивительным человеком. Прежде всего, он был ученым. Его становлению, как ученого, во многом способствовало рождение в Санкт-Петербурге, городе, не причастившись которым, невозможно понять Россию и ее культуру. И тем более, литературу – зеркало нашей непростой истории, общественной мысли, повседневности. Его окружали лучшие люди своего времени, у них он учился умению работать, отношению к жизни, любви к лучшим образцам живописи, литературы, музыки. Посвятив свою жизнь древнерусской литературе, он погрузился в нее полностью, он прочел все, что можно было прочесть, и навсегда стал пленником ее сумеречного обаяния, запаха слежавшейся бумаги, неповторимого соцветия выцветших строк, сплетающихся в самые разнообразные смыслы. Его работы – «Поэтика древнерусской литературы», «Текстология» и другие стали классикой отечественной науки не только из-за фундаментального подхода и блестящего росчерка научной мысли. Он обладал удивительным талантом писать просто и увлекательно о сложнейших вещах и передавать тепло своего сердца и своей любви любому, кто брал в руки его работы. Погрузившись в древнерусскую литературу, он неизбежно соприкоснулся со многими вопросами истории Руси и России, ее религии, общественной мысли, иконописи и архитектуры. И по каждому из этих вопросов он оставил блестящие статьи. «Принцип ансамбля», который он последовательно раскрывал в древнерусской литературе, был в целом присущ его творчеству. Он писал, читал лекции, работал над статьями и монографиями, консультировал, систематизировал уже накопленный материал, в итоге создал целую научную школу и эта неустанная деятельность закончилась лишь с его смертью.
... Он был подлинным энтузиастом библиотечного и музейного дела. Всю жизнь, стремясь заинтересовать других книгой, привить ее культуру, приобщить других к истории и литературе, он призывал к созданию библиотек (особенно провинциальных), сохранению музеев и музеефикации огромного культурного наследия. Он способствовал устройству многих библиотек, сохранению десятков тысяч книг и формированию судеб тысяч библиотекарей.
... Он был собирателем и хранителем культуры. Удивительным. Таким, которых в наше время почти уже нет. Для него культура была не наукой, не музейным экспонатом, а повседневной жизнью, в которой не существовало ничего случайного. Каждый предмет – от древнего храма до фрагмента рукописи, каждое свидетельство о современной или ушедшей эпохе, на которое мы зачастую не обратили бы внимания, были для него очень важны, посольку именно из них – больших и малых кусочков – складывается яркое полотно культуры. И Дмитрий Сергеевич боролся. За сохранение дворцов и усадеб, исторических панорам Петербурга и Новгорода, отдельных предметов. Хорошо известно, как он спас бесценного подлинного Китовраса с Сигтунских врат Новгородской Софии, как спасал он уникальные экспонаты Пушкинского дома в годы блокады. Последние годы жизни он работал над фундаментальной «Декларацией прав культуры», ставшей его научным и нравственным завещанием.
... Он был библиофилом. Обладателем уникальной библиотеки. Ее научное и в целом культурное значение еще будет оценено. Дмитрий Сергеевич по настоящему любил книгу, особенно старую, ее переплеты, оформление, запах, расставался с ними как с живыми людьми - прощался, грустил, переживал - и приобретал новые. И эта любовь и интерес к книгам жили в нем в буквальном смысле до последних дней. Не случайно в своих «советах молодым» он неоднократно упоминает о необходимости воспитывать в себе любовь и уважение к книге.
... Он очень любил Россию. Исходил пешком и изъездил все места, где можно было увидеть и почувствовать подлинную Россию, Русь. Русский Север с его уникальными монастырями, суровой, сочной природой, трогательные дворянские усадьбы с французскими и английскими парками, беседками, простота и уют провинциальных, подлинных русских городов с пыльными улицами и площадями и обязательным гостиным двором – все это было для него различными сторонами сложного и странного жития тысячелетней родины. Его любовь к России была деятельной и активной. Возвращаясь из очередного города, монастыря, старинного села, он, возможно, искренне тосковал по минутам пережитого восторга. И эта тоска вела его вновь и вновь по долгим российским дорогам. Под туманными от ладанного дыма и сумрачными сводами собора, где пятна солнечного света мягко ложатся на темные фрески и иконы, он думал о том, что в древней Руси много темного и сумрачного – но именно в этой темноте и сумраке ярко видна святость, величие и солнечный свет. Он видел этот свет и щедро делился им. Даже заточенный на Соловках, в страшном Соловецком лагере, он находил время и возможности для постижения необыкновенной красоты тех мест, в которые его определила судьба.
…Он много страдал. Юношеский романтизм и невинное увлечение буквой «ять» привели его на Соловки, где он причастился нечеловеческих страданий – духовных и физических, как своих, так и чужих. Он спасал детей и подростков, оставленных на гибель в грязных лесных канавах, он работал, он изучал быт и традиции лагеря и даже написал специальную работу, посвященную блатному арго. Войну он встретил и провел в блокадном Ленинграде и излил свое переживание этих непередаваемых дней в воспоминаниях о блокаде – может быть лучших из всего того, что сегодня можно прочесть о ней. Голодая, спасая семью, он продолжал работать – его книга «Оборона древнерусских городов» была написана и вышла в 1942 году. Ее вручали бойцам, отправлявшимся на фронт. Потом за его суждения, за то, что помогал и вступался, его преследовали, «прорабатывали», унижали, однажды избили, а его квартиру пытались поджечь. Однако сломить его, прошедшего Соловки и блокаду, было невозможно. Ибо он выжил вопреки им и уже при жизни принадлежал истории, над которой они были не властны.
… И, наконец, он был подлинным интеллигентом. С великолепным русским языком, манерами, стилем жизни, прекрасно отражавших «умственную порядочность» - одно из важнейших свойств интеллигента, по его мнению. Не последним интеллигентом, но одним из безусловных образцов, на который будут ориентироваться тысячи людей, стремящихся положить интеллигентность в основу собственного существования.
… Когда его не стало, для многих людей исчезла какая-то очень важная жизненная опора. Осталась пустота в небе, как от рухнувшей колонны. Даже не видя его, хотелось думать, что он где-то есть, что он с нами. Именно тогда стало понятно, что незаменимые люди есть. Их немного, но они есть. Он был одним из тех немногих. И его нельзя забыть безнаказанно.