January 25th, 2013

ОБИДА

Литературный «критик» Галина Юзефович (то есть служилая обслуга современных окололитературных маргиналов) пишет в журнале «Итоги» о премии «Русский Букер». Напомню, что лауреатом стал Андрей Дмитриев с книгой «Крестьянин и тинейджер». Книга, по мнению Юзефович, «не имеющая шансов на широкий читательский успех». Приведя довольно убогие возражения – премия-де, дана лишь потому, что у всех других номинантов уже премии были ранее – Юзефович, наконец, не выдерживает. «В самом деле, что за бред - почему премия за лучший русский роман вручается не исходя из объективных достоинств текста (А уж Юзефович если сказала, что текст плох – так оно и есть, можете не сомневаться. Б.Я.), а по каким-то совершенно иным соображениям?.. Из более или менее объективного критерия оценки реального положения дел в литературе премии превращаются в своеобразный писательский распределитель — банальное средство дележки денежных средств между литераторами в соответствии с правилами очередности и равномерности. И тут, конечно, любые пересечения выглядят вопиющим нарушением справедливости, которого нужно избегать любой ценой — в том числе и премируя произведения второго ряда. Как следствие, разочарованный читатель убеждается в том, что премии ориентируются не на него, и перестает выражать свое к ним доверие, не покупая книги лауреатов в магазинах...» http://www.itogi.ru/arts-kolonka/2012/50/185074.html

Саморазоблачительное признание. Напомню, что для Юзефович два главных и великих писателя всей русской литературы – это наркоман Пелевин (что-то давно его не слышно) и порнограф и пожиратель дерьма Сорокин. Она говорит о них постоянно, к месту и не к месту. Также стоит напомнить, что в свое время Юзефович, как и многие другие (Быков, например) были наняты для дискредитации русской литературы и разложения культурного пространства. Хорошо оплачиваемая истерика в защиту порнографов, наркоманов, графоманов, оппозиционной шпаны продолжалась несколько лет и была настолько активной, что нашла свое отражение в литературе. Цитата из современного «Романа о Петре и Февронии», запрещенного к прочтению «Эхом Москвы» «Послушайте меня внимательно, - Сокорин выпил и внимательно обвел взглядом лица присутствующих. - Вы посмотрите вокруг, - он вскочил и широко повел рукой, - мы же единственные, о ком пишут и говорят. Неужели вы не видите, что мы давно захватили все ниши, которые остались после распада совка. Нашими книгами завалены магазины, каждая самая случайная наша писанина уже без нашей помощи и участия сама превращается в событие. Вы только посмотрите, - он взмахнул несколькими измятыми листами, - во всех газетах, на всех углах о нас, о нас, о нас. Вот они – Вознесенский, Лесин, Пирогов, какая-то уродская Кучерская, Алексеев, Зайцев, Шевелев, Александров, Кочеткова, Юзефович – десятки, сотни имен и все пишут о нас и только в восторженных выражениях».

Как видим, Юзефович с компанией уже сами стали достоянием литературы. Но особенно интересно то, что именно Юзефович и компания завели порядки, при которых премии выдаются «не исходя из объективных достоинств текста, а по каким-то совершенно иным соображениям?..» Соображения эти вполне понятны – друзья, приятели в фондах и СМИ, прикормленные критики и т.д. Именно по этим критериям порнографов, графоманов, нацболов, ресторанных вышибал и просто своих друзей объявляли гениями, наследниками классиков, лучшими писателями то дня, то месяца, то года. А иногда России и даже мира. Вот хороший пример. Есть такой литературовед Водолазкин, написавший вдруг роман «Соловьёв и Ларионов». Ежегодно сотни людей пишут свой первый роман. Но здесь происходит чудо – ресторанный вышибала, лимоновский нацбол Прилепин, зайдясь от восторга, требует издать роман тиражом 50 миллионов экземпляров, «сладкий ропот хвалы» раздается от целого хора «критиков» из прилепинской компании, десятки восторженных статей объявляют автора надеждой и опорой, а текст «о расчесывании родинок» сразу же номинируется на несколько литературных премий, в частности, входит в шорт-лист премии Андрея Белого, становится финалистом Национальной премии "Большая книга". Разумеется, для того, чтобы понять, что случилось, не надо читать текст – надо проверить записную книжку Водолазкина и список наиболее частых вывозов с его телефона. И все станет ясно. Именно Юзефович с компанией сделали все возможное, чтобы «литературные премии превращались в своеобразный писательский распределитель — банальное средство дележки денежных средств между литераторами в соответствии с правилами очередности и равномерности». Много лет эта система работала, премии ходили по узкому кругу одних и тех же имен и фамилий, и многим из этого круга стало казаться, что они и есть литература, что эти премии действительно заслужены, что они велики, талантливы, уникальны. И всех это устраивало и, прежде всего, Юзефович.

И вдруг сегодня правила начинают нарушаться. Освобождающееся место потихоньку начинают занимать совсем другие люди с приличными текстами. И компании Юзефович это очень не нравится. Тогда в порыве горького отчаяния пишутся такие откровенные тексты, как вверху. Но этого мало. Этих новых писателей, создающих новые тексты, не утвержденные главлитом новых ермиловых «Быков-Прилепин-Юзефович и Ко» начинают не пускать. Уничтожать. Заплевывать. Как в приведенной выше статье. Как на «Эхе Москвы», где Александров оболгал и запретил «Роман о Петре и Февронии», который он не читал (это видно из рецензии). Как Быков, «раскритиковавший» «Околоноля». И т.д. И это должны понимать все, кто пытается войти сегодня в литературу. И относиться к этим «критикам», «литературоведам» вполне определенно. То есть никак не относиться. Не обращать никакого внимания. И их не станет.

ВЫСОЦКИЙ

сканирование0001
(Одна из первых, если не первая пластинка Высоцкого в СССР. 1968 г. Две песни из фильма "Вертикаль", которые сегодня знают все. Автограф "NN. Вы наш очень большой друг. А если друг оказался вдруг ... его надо тянуть в горы. В горах хорошо!")

Сегодня Высоцкому было бы 75 лет…

Ему не было бы сегодня 75 лет. Ни при каких обстоятельствах. Потому что такие, как он, не становятся стариками никогда. Не доживают. Сгорают. Разрываются. Просто тесно сердцу и все. И оно рвется. Вверх. В небо. Вспомним Лермонтова, Маяковского, Башлачева, Турбину, других. Сколько им было?...
О Высоцком почти невозможно сказать что-то, что не сказано другими. Можно сказать лишь то, что значительная часть сказанного неправда. Мифы. О нем сегодня вспоминают и пишут сотни «друзей», в то время как у него их почти не было. Это знают те, кто был с ним рядом. Ему приписывают множество событий, которых с ним никогда не происходило. Текстов, которые он никогда не писал – как то довелось видеть целый самиздатовский сборник Высоцкого, в котором не было ни одного (!) стихотворения Высоцкого. О нем снимают фильмы про Безрукова. О нем еще много чего снимают, ставят, говорят и пишут, но его там нет.

Разумеется, это не всегда делается с умыслом. Просто многие искренне очень хотят быть к нему ближе, иметь его своим собеседником, знакомым, участником событий. Потому что он им действительно близок. И тогда, и, особенно, сегодня, когда чистое вранье не отличить от полуправды, Высоцкий оставался и остается с ними честен. Говорит то, что эти люди хотят услышать. Помогает им сделать выбор. Его неповторимый голос пробивается из под наслоений современного мусора, сквозь шум, вой и треск современных глушилок, которые гораздо мощнее, нежели те, что работали в СССР 30-40 лет назад. Очень многие соратники, коллеги Высоцкого – поэты, писатели, режиссеры на глазах уходят в прошлое, становятся достоянием времени, достоянием, не интересным современным людям. Особенно молодым, тем, кто не застал их прежних. А Высоцкий не устаревает. Он никогда не обличал, не высмеивал, не бичевал, как бы этого ни хотелось его сегодняшним «друзьям». Он пел о том, что будет понятно всегда. Понятно всем, у кого есть живое сердце. Простые слова Высоцкого, спетые его уникальным голосом, «возьмут да продрают с песочком. И разом поймем, как болела живая душа». Это не Высоцкий, а Башлачев, но сказано точно.

Так что ему не было бы сегодня 75 лет. Он родился 75 лет тому назад и это правда. А возраст у него всегда тот, в котором мы начинаем его слушать. Вслушиваться. И слышать.