May 20th, 2013

К ВОПРОСУ О СЧАСТЬЕ

Возвратимся на некоторое время к «прямой линии» Путина.
Одним из последних ответов Президента – и оттого хорошо запомнившимся - был ответ на вопрос «Когда всё будет хорошо?» Иными словами, когда мы все будем счастливы? Путин, прибегнув к принципу Prudentia, ответил: «Люди, которые любят выпить, у нас говорят так, что всю водку выпить невозможно, но стремиться к этому надо. Всё, наверное, никогда не будет хорошо. Но мы будем к этому стремиться».

Сотни аналитиков в подробностях разбирали ответы Путина на вопросы, концентрируясь на детских площадках и завязшем во всех, даже самых нестройных, зубах, прожектере Кудрине. Но никто не обратил внимания на то, что Путин впервые открыто сказал, что мы никогда не будем счастливы. А ведь это важнейший момент. Публичное признание этого факта означает, во-первых, отказ от химерических, мифологических представлений 1990-х о целях государства и каждого гражданина. А во-вторых, возможность постановки настоящих, не иллюзорных задач, достижимых в пределах как индивидуальных, так и общих возможностей.

Уже приходилось говорить, что среди многих других мифов, порожденных цивилизацией Старого Света и активно
взятых на вооружение Новым Светом, это миф о том, что можно стать счастливым. Протестантизм стал комфортной религией счастливых людей, разрешая многое из того, что прежде портило человеку жизнь, примирил его со своими слабостями и недостатками. Ведь если апостол Павел учил нас принимать друг друга такими, какими нас принял Христос, то почему я сам не могу принять себя таким и успокоиться. С возникновением «философии потребления» возник механизм создания счастья, возможности для буквального исчисления его количества, качества и объема. Из жизни устранялось все, что могло омрачить чувство счастья, напомнить о его скоропреходящем характере, как, например, смерть и похороны. Очевидец вспоминал, как проходили похороны председателя Всемирного Совета Церквей Виссерт Хуфта. Желающие проститься собрались в храме, где стоял портрет покойного и перед портретом все прощались, говорили речи и пр. Само же тело в катафалке в это же самое время в сопровождении небольшой группы самых близких людей было без лишнего шума вывезено на кладбище и погребено. Постепенно попытки противостоять этому счастью, отказ от стремления к нему стали рассматриваться как внутреннее диссидентство, опасное желание противостоять системообразующим принципам, поскольку постулат «счастье как главная цель» осмысляло жизнь и стимулировало повседневную деятельность. В результате быть счастливым стало обязанностью. В «Декларации независимости» «стремление к счастью» фактически становится гражданским долгом.
На превратившийся в ритуальный вопрос «как дела?» человек Запада обязан ответить «хорошо». Попытка поделиться своими проблемами, пороптать и пожаловаться будет воспринята как грубейшее нарушение правил, ибо, по мысли одного из идеологов западного индивидуализма М.Штирнера «твое дело – только твое дело, не общее, а единственное»… Работодатели стараются не принимать на работу тех, кто жалуется на то, что недостаточно счастлив, а из опросников, на всякий случай, нередко исключают пункты, в которых респонденты могли бы заявить о своей несчастливости. Неудивительно, что, согласно результатам опроса в середине 1990-х (передача по российскому радио «Боритесь за свои права» от 6.03.1996) среди французов несчастливыми себя считали 25%, среди англичан 1%, а несчастливых американцев не существовало вообще.

Закономерно, по мысли П.Брюкнера, счастье становится «страшным оружием массового уничтожения» прежде всего потому, что страдания и связанный с ними дискомфорт никуда не уходят из человеческой жизни, но западный человек сам себя полностью разоружает перед ними и становится совершенно беспомощным, когда на него обрушиваются неудачи и несчастья… «В итоге, как отмечали канадские исследователи Г.Хиз и Э.Поттер, сложилась крайне опасная ситуация - последние 15 лет, за которые уровень возможностей человека и жизненный комфорт выросли в десятки раз, уровень «внутреннего счастья» и «внутреннего комфорта» человека остался на прежнем месте, а уровень заболеваемости депрессией вырос. То есть счастье больше не панацея. В способность религии помочь человеку там давно никто не верит, религия стала частью культуры и традиции. А больше ничего нет. И что в этой ситуации делать, что предложить, пока никто не знает». http://boris-yakemenko.livejournal.com/221634.html И это - один из истоков современного идейного и экономического кризиса Запада.

В России всегда не только существовало понимание, что счастье недостижимо, напротив, амбивалентность общественного сознания, антиномизм национального менталитета порождали парадоксальную мысль, что «для счастия души, поверьте мне, друзья, иль слишком мало всех иль одного довольно». Мечта о грандиозном всеобщем счастье, выраженная в самых разных формах – от Москвы, как Третьего Рима до коммунистической утопии – и которого никогда не будет, считалась естественной и нормальной. И отголоски этой мечты в душе человека, его причастность к этой совместной мечте осмысляли все, что он делал, делали его жителем будущего в настоящем. Ф.Ницше очень точно объяснял это тем, что «мудрый человек не обязан быть счастливым: если человек знает, зачем он живет, ему не важно, как он живет». И наоборот, мечта тургеневского персонажа из повести «Муму» о высшем личном счастье «быть поприветствованном при людях» осуждалась, как опошление высокой идеи, как, говоря современным языком, «опопсение» великого. Шекспир у Достоевского всегда выше сапогов, а человек у Горького выше сытости. Мечта о недостижимом счастье была необходима, прежде всего, как средство, инструмент, взяв который силой воображения, можно было дорисовать, достроить неказистую, примитивную, скучную повседневность. М.Пришвин очень точно сравнивал счастье с даром. «Счастье дается совсем даром тому, кто ставит какую-нибудь цель и достигает ее после большого труда». То есть счастье подразумевалось, а не давалось в ощущениях. Крупицы огромного, надмирного счастья неизбежно возникали в каждом деле, поступке человека, если жизнь человека была подчинена какой-то великой цели.

Именно в координате этой амбивалентности споры о сути происходящего, богоискательство, тоска от неудовлетворенности жизнью, глубокие душевные страдания не прекращались и тогда, когда Россия переживала периоды мощного экономического и финансового подъема. Россия на рубеже прошлого и позапрошлого веков одно из самых богатых и благополучных государств Европы с колоссальными возможностями, страна, стоящая в преддверии серебряного века, а чеховские интеллигенты мечутся, горько вздыхают «за что страдаем?» и в сумерках мечтают о том, что «мы отдохнем и увидим небо в алмазах». И, наоборот, можно наблюдать глубокое удовлетворение от таких, казалось бы, простых вещей, как способность мыслить или наблюдать природу. Вспомним Назанского из «Поединка» Куприна: «Положим, вас посадили в тюрьму на веки вечные, и всю жизнь вы будете видеть из щелки только два старых изъеденных кирпича... нет, даже, положим, что в вашей тюрьме нет ни одной искорки света, ни единого звука ничего!... У вас остается мысль, воображение, память, творчество - ведь и с этим можно жить. И у вас даже могут быть минуты восторга от радости жизни… Смотрите: голубое небо, вечернее солнце, тихая вода - ведь дрожишь от восторга, когда на них смотришь, - вон там, далеко, ветряные мельницы машут крыльями, зеленая кроткая травка, вода у берега - розовая, розовая от заката. Ах, как все чудесно, как все нежно и счастливо!»
Религиозный смысл советской цивилизации, по мысли многих – от Н.Бердяева до А.Синявского - также состоял в том, чтобы идеей о счастье осмыслить, осчастливить сложную и трудную повседневность. И это удалось. Свидетельством того, что это получилось, были хотя бы грандиозные победы в самых разных областях, начиная от неграмотности, промышленности и космоса и заканчивая Великой Победой в 1945 году. Мечта о счастье стала оружием и миллионы людей сражались им и побеждали. Внешних врагов, бедность и скуку собственного сердца. И поэтому не могли немцы, боровшиеся за комфорт для Германии, победить советских людей, боровшихся за счастье всего мира. При этом мало кто верил, что коммунизм на земле, как и Царство Божие, возможен, но, как и во все времена, привлекательность счастья состояла, главным образом, в его недостижимости, что вполне укладывалось в ту самую антиномичность национального сознания.

В 1990-е западная мифология с лейблом «не для продажи на территории США» была втащена в Россию либеральными идеологами. «Нет ничего опаснее общей идеи, поселившейся в ограниченном и пустом уме», - писал французский историк и философ Ипполит Тэн. Но именно так и случилось. Была поставлена задача – любой ценой жить счастливо вопреки огульно несчастному прошлому, отталкиваясь от него, презирая его и постоянно противопоставляя ему себя. Наверстывать свою версту и чем быстрее, тем лучше. При этом никого не смущало, что идеологи «нового счастья», сурово порицая СССР за жертвы, принесенные «во имя…» спокойно говорили, что «ничего страшного нет в том, что часть пенсионеров вымрет, зато общество станет мобильнее», забыв уточнить на всякий случай, что они подразумевают под «частью». http://www.duma.gov.ru/csecure/arc3/deputat/ilukhin/7.htm В итоге подлинное счастье было предложено подменить удовольствием, комфортом и деньгами и считать себя счастливыми. Люди стали панически бояться вопроса, который в своей время Мандельштам в тяжелые 1920-е годы задал жене в ответ на ее жалобы: «А почему ты решила, что мы должны быть счастливы?»

В 2000-е начался совершенно иной период. Столетиями люди вздыхали и говорили «когда-нибудь заживем», «наши детки будут в Мекке, если нам не суждено». И вот люди зажили. Теперь разговоры о несвободном полицейском государстве, нечестных выборах, немытой России, стране рабов и господ, о том, как мы несчастны, о том, как всякий зулус счастливее нас, велись в прекрасных квартирах, за изобильными столами, с машиной под окном и дачей под Москвой. У Университета, в котором я преподаю, обширные, как футбольные поля, стоянки не могут вместить авто бедных педагогов и голодного студенчества, утолить голод можно, среди прочего, «сушами» и национальным русским блюдом «ролл Калифорния», планшетники у половины группы, вайфай только один и это ужасно, поскольку «зачем же тогда мне этот пятый айфон». А рядом ремонтирующая дорогу рабочая косточка выстраивает по обочинам у своих тракторов кавалькады машин, закусывает в обед не луковицами с солью, как Буратино, а совсем другими вещами, а по выходным жарит сочные шашлыки вовсе не из палой конины и запивает их отнюдь не денатуратцем.

Повторю еще раз – люди зажили. Вот статистика. Сегодня счастливыми себя ощущают 77% россиян, несчастными - 18%. Характерно, что при этом объяснять, почему они не ощущают себя счастливыми, 52% опрошенных не смогли. http://wciom.ru/index.php?id=459&uid=114002 Именно. Они просто счастливы и все. Им хорошо. Для сравнения – в 1996 году несчастными себя ощущали 46% россиян. А зажили потому, что Путин. Потому что Путин, среди прочего, предложил высшее благо в наши дни – стабильность. На этой прочной базе выросли машины, дачи, доходы. Выросло «хорошо». А дальше логика, как часто бывает, отказала. Захотелось невозможного. В 1990-е годы множество людей считало, что гармония и справедливость это когда магазины полны, но хозяин магазина, «тля обжорно-плутовская», висит на березе или, проткнутый вилами, лежит в канаве. Объяснить, что с березы с петлей на шее или из канавы с вилами в боку очень трудно обеспечивать магазинное изобилие, было невозможно. Сегодня мы видим то же самое. Путину, который дал возможность зажить, дал стабильность (то есть возможность видеть будущее и планировать его) и то самое соцопросное счастье, сказали, что ему надо уходить (а иные требовали и казни), поскольку теперь все будут счастливы и стабильны без него. Мало того, вместо него предложили тех, кто никогда не работал, ничем не управлял и весь соткан из западных мифов и постсоветских заблуждений и порожденных ими претензий. То есть никогда не знал, что такое счастье и не был стабилен. Ни в семье, ни на работе, ни в дружеском кругу, ни в стране.

И Путин открыто заявил, заявил именно в парадигме традиционного российского сознания, что достичь счастья невозможно, но стремиться к нему нужно. Тем более, что проценты говорят о том, что оно уже достигнуто. Тем самым он сказал, что у людей есть все, о чем мечтали их отцы и деды. И чтобы быть по настоящему счастливым, нужно не охать над коррупцией следом за политическими спекулянтами, коррупцией, которая, кстати, при всей своей порочности надежно защищает огромное количество наших «передовых» и «уникальных» посредственностей от реальной конкуренции с реальными конкурентами с мировых рынков. Нужно прибавить к тому, что уже есть, осознание, чувство той страны, в которой живешь. Ее прекрасное прошлое и перспективное будущее. Массу простых и очень хороших людей вокруг. Уникальную культуру и религию. Ведь, как считают некоторые ученые, счастье это «с-частье», то есть оно возникает тогда, когда частью тебя становится нечто большее, нечто более важное, когда частью временного человека становится вечность, воплощенная в культуре, религии, истории. И перестать требовать счастья от Путина, простоя поняв, что ты счастлив. Уже. А если хочется большего, то это либо призыв к движению вперед. Либо вопрос «а почему ты решил, что должен быть счастлив». И каждый пусть выберет для себя не только женщину, религию, дорогу, но, прежде всего, ответ на этот вопрос.