July 18th, 2013

ЧТО ПРОИСХОДИТ И ПОЧЕМУ НУЖНА МИССИЯ ИМЕННО СЕГОДНЯ

В ПРОДОЛЖЕНИЕ СЕРЬЕЗНОГО РАЗГОВОРА О МИССИИ И ЕЕ ВРЕМЕНИ

Понять необходимость миссии сегодня невозможно без разговора о проблемах, касающихся прежде всего Русской Православной Церкви. Для понимания общей ситуации уместно провести аналогии с западной Европой рубежа XV-XVI вв., то есть периода формирования предпосылок и начал протестантизма, ибо именно там мы увидим множество параллелей нынешней ситуации в России.

Начать стоит с того, что новый тип религиозности начал складываться задолго до Лютера и совпал с возникновением или окончательным утверждением трех «поворотных кругов» не только западноевропейской, но и мировой цивилизации. Это индивидуализм, капитализм и книгопечатание, которые ознаменовали конец средневековья и начало Нового времени, привели к рождению человека нового времени. Здесь уместно обратить внимание на точное замечание американского ученого Дж. Вейценбаума, что « печатный станок изменил мир даже для тех миллионов людей, кто, например, во времена Мартина Лютера оставался неграмотным и, быть может, никогда реально не имел дела с книгой. А какая часть той огромной массы людей во всем мире, чья жизнь самым непосредственным и драматическим образом изменилась в результате промышленной революции, практически соприкасалась с паровой машиной?»

Быстро менялось религиозное сознание и религиозная жизнь, ознаменовавшаяся утверждением евангельских ценностей в повседневной жизни. Все знали, как вести себя в церкви на службе, но как быть христианином в повседневной жизни толком никто не знал, ибо большинство латинских схолий описывало в качестве жизненного ориентира для человека из мира повседневности аскета-подвижника, удалившегося от мира, человека, живущего не в миру, а в монастыре. И центр христианской жизни начал сдвигаться из монастырей на крестьянские поля, в мастерские и на торговые площади. Мирская деятельность становилась одним из важнейших аспектов учения об искуплении. В общественном сознании все прочнее утверждается мысль, что благочестивый труд, обустройство окружающего пространства и есть посильное служение человека Богу, деятельное исповедание, способ самоутверждения, испытание прочности связи между Богом и человеком. Впоследствии это представление станет одной из главных протестантских доктрин. Эта доктрина активно питалась и «продуктами разложения среды», тем, что Церковь, никогда не сталкивавшаяся с серьезной критикой в свой адрес, накопила множество проблем духовного и экономического плана. Епископы и аббаты годами не посещали свои дицезии и монастыри, сосредотачивали нескольких церковных бенефициев в одних руках, погрязали в роскоши. Возникло множество других несоответствий жизни и идеи, слова и дела. Одновременно возникали новые формы собственности, товарно-денежных отношений, у людей появлялись новые возможности для самореализации. То есть жизнь менялась в основе. Социальные пороки и, главное, попытки сохранять, не замечать их на фоне этих перемен выглядели не просто более выпукло и рельефно, а воспринимались общественным сознанием как попытка удержать прошлое в ущерб настоящему и будущему, поскольку любые накопления всегда отражают стремление остановить или замедлить время, проекцию прошлого на грядущее.

Данные западноевропейских источников того времени, на первый взгляд, свидетельствуют о резком умножении церковных злоупотреблений. Однако внимательный анализ этих источников убеждает в том, что злоупотреблений не становится больше, но меняется отношение к ним. В первой половине XV в. миряне не доносили о случаях конкубината священников, но теперь они делают это гораздо чаще. Нравственность и моральный облик духовенства становится существенным социальным вопросом, который все чаще ставится публично и в открытую обсуждается. Отказ от примирительного отношения к злоупотреблением стал следствием роста и усложения христианского сознания. Для Европы второй половины XV столетия характерно появление «нового благочестия», которое распространялось среди мирян благодаря оживлению и актуализации проповеди и чтению небольших трактатов, написанных простонародным языком (самый знаменитый из них хорошо известен – этот трактат Фомы Кемпийского «О подражании Христу»). Следствием стало особое, обостренное отношение к греху и стремление к покаянию и очищению, о чем свидетельствует бурный рост тиражей книжечек с перечислением смертных грехов, отмечавшийся в первой половине XVI в.

Парадоксально, но факт – значительной части европейского общества была мало знакома Библия. Анализ скрипториев многих французских монастырей, проведенный исследовательницей Н.Лэметр, показал, что на 1000-1500 религиозных и богослужебных книг, числившихся в тех или иных скрипториях, приходилось всего 4-5 экземпляров Библии, да и те нередко были прикованы толстой цепью на клиросе, то есть читать Библию постоянно не было возможности. В результате в начале XVI в. появляются кружки библеистов Эразма Роттердамского и Жака Лефевра д Этапля, на собраниях которых главный вопрос был о понятности текста Писания. В процессе обсуждения этого вопроса естественным образом возникла дилемма: если текст не понятен и нуждается в толковании, то кому это толкование можно доверить? Человеку или Церкви? Индивидуальному разуму или коллективному сердцу? Результатом стало возникновение конфликта между индивидуальным и церковным, который подпитывался слабеющими позициями Церкви и утверждением индивидуалистических тенденций в общественном сознании. Все это накладывалось на эсхатологические ожидания, значительно усиливавшие и обострявшие религиозные и связанные с ними социальные конфликты, а нередко и обусловливавшие их, что хорошо показал Ж.Делюмо в известной книге «Ужасы на Западе».
Закономерно, что догматические основания Католицизма, а в особенности его обрядовые формы (паломничества, богослужения, почитание мощей святых и священных реликвий) именно в это время начали дискредитироваться, ядовито высмеиваться и в результате были удалены из практики Протестантизма. В «Апологии аугсбургского исповедания» М.Лютера, а также в «Шмалькальденских артикулах» открыто говорилось о том, что «папская месса является великой и ужасной мерзостью, поскольку она … была ранее главным и наиболее благовидным из всех папских идолопоклонств… Ведь это чистейшее человеческое измышление, не заповеданное Богом, а всякое человеческое изобретение мы можем оставить. Она является делом необязательным, которым можно пренебречь без греха и опасений». «Паломничества установлены без Слова Божьего, не заповеданы нам, и не являются обязательными, поскольку мы можем обрести все это лучшим образом, и можно оставить эти паломничества без греха и опасности». «Святые мощи, которые породили столь много лжи и шуток…, что даже дьявол потешался над этим мошенничеством, следовало бы давным-давно осудить, даже если бы в них и было что-то доброе… Они не заповеданы и потому являются совершенно излишними и бесполезными». «Святость состоит вовсе не в ношении стихарей, тонзур, длиннополых мантий и других обрядах, выдуманных ими, вопреки Святому Писанию, но святость заключается в Слове Божием и истинной вере». Результатом всех этих процессов стала Реформация, религиозный раскол, разделивший не только Церковь – разделивший эпохи.

Сегодня Россия стоит перед таким же масштабным, поворотным цивилизационным выбором, обозначенным теми же самыми «поворотными кругами», как Западная Европа на рубеже средневековья и Нового времени. Для того, чтобы понять, почему это происходит именно сейчас, стоит обратиться к примерам, приведенным М.Гаспаровым в своих «записных книжках». Когда А.Н.Островскому сказали, что «Грозу» перевели во Франции, он удивился: «Зачем? Для них ведь это XIV век». Стивен Грэм, английский славянофил, исходивший в XIX в. пешком Россию, восторгался: «Там все - как у нас при Эдуардах», то есть тоже в XIV веке. С тех пор прошло сто с небольшим лет, что означает, что мы как раз достигли конца XV- начала XVI столетия, то есть времени грандиозных перемен, через которые Западной Европе пришлось пройти пять столетий назад.
Данный любопытный пространственно-временной парадокс, отсылающий нас еще к неисследованным «Школой Анналов» глубинам «коллективного бессознательного, может в любом случае послужить основой для более серьезных наблюдений. Наблюдений за знаковыми историческими совпадениями между началом Реформации в Европе и нынешним временем в России. В каких точках скрещиваются исторические пути Европы начала Нового времени и России начала нового времени? И что из этого следует?

Прежде всего, в идеологии индивидуализма, впервые в истории свободно и беспрепятственно распространяющейся и настойчиво утверждающейся в общественном сознании. Не случайно уже не первый год на самых видных местах в книжных магазинах Москвы лежат книги уже упоминавшейся Айн Рэнд – одной из самых вульгарных «магдалин» западного эгоизма и индивидуализма.

Второе – это свободно утверждающаяся система капиталистических отношений и сопряженных с этим перемен в отношении к деньгам, их обладанию и их обладателям, а также неразрывно связанных с этим новых качеств жизни. Строятся новые социальные и политические связи, требующие более «гибкой» морали, способной переступать через многие прежние запреты, не обуздываясь совестью.

И третье – это Интернет-революция, информационный прорыв, сравнимый по своим культурным и социальным последствиям с изобретением книгопечатания. Как тогда, так и сейчас произошел резкий скачок скорости распространения информации, а также возможностей ее тиражирования, что вовлекло в информационный обмен огромное количество людей, прежде находившихся в стороне от этих процессов.

Здесь стоит сделать небольшое отступление. Пять столетий тому назад рост количества печатных книг оказался прямо пропорционален росту желающих выучиться грамоте, поскольку книги теперь гораздо чаще попадались на глаза, и заметно росло их влияние. Сейчас рост сетевых возможностей прямо пропорционален росту количества людей всех возрастов, стремящихся овладеть максимально большими возможностями Интернета. И как тогда, так и сейчас это привело и приводит к падению «элитарного уровня культуры», к вынужденной необходимости обслуживать большое количество людей, что неизбежно приводит к упрощению и примитивизации. В свое время специалисты по истории русской книжности обратили внимание на то, что в XIV-XV вв. (время рукописной книги) на Руси читали и переписывали в основном серьезную святоотеческую литературу, как, например, Ефрема Сирина или Иоанна Златоуста То есть уровень интеллектуальных запросов был очень высок. А в XVII в. (время активного распространения печатной книги) наиболее широкое распространение получили «Прологи» - житийные сборники, своеобразные духовные энциклопедии, содержащие кроме житий только выдержки и отдельные поучения из наследия святых отцов. Примерно так же, как сегодня наиболее распространенным чтением становятся не серьезные сочинения, а сборники афоризмов, «вся русская литература в кратком изложении» и «Википедия».
То есть Россия сегодня переживает свое вхождение в «новое время» и все мы являемся свидетелями рождения «нового человека». А это означает, что Россию, возможно, ждет и своя Реформация, настойчивые и насильственные попытки осмыслить происходящее в новой религиозной реальности и примирить эту реальность с Богом в рамках новых религиозных или квазирелизиозных доктрин.

Сходство некоторых процессов мы уже сегодня можем видеть на целом ряде примеров. Например, в обществе активно утверждается вполне протестантское отношение к повседневному труду и в целом к повседневной жизни, как служению Богу «на всяком месте» (или подменяющему Бога абстрактному «добру» или «счастью»), не требующему ни обрядового исповедания, ни посещения храма, ни молитвенных правил. Прямым следствием этого становятся очень распространенные разговоры о «Боге в себе», «Боге в душе», о том, что просто «достаточно верить», «жить честно», «творить добро» и «никому не делать зла» и т.д. Кроме того, подобная протестантская идеология, ставящая во главу угла заботы Марфы, а не Марии, меняет сознание и многих в той или иной степени воцерковленных людей, которые начинают ждать от Церкви, что она будет предстательствовать за них на бытовом уровне, помогать решению повседневных вопросов. Заступничество воспринимается как предоставление комфорта и гарантий. И если Церковь по любым причинам этого не делает, то она этими людьми начинает восприниматься, как неспособная предстательствовать вообще. То есть не способная спасать.

Логическим продолжением этого тезиса является меняющееся отношение к духовенству, обостренное восприятие его грехов и недостатков, нередкое стремление сознательно концентрироваться только на этих недостатках. Преувеличенное внимание к внутренней жизни Церкви и духовенства мы видим, прежде всего, со стороны тех групп общества, которые, в основном, сформированы Интернетом. Особенность мировосприятия этих людей состоиот в том, что эти люди привыкли к мнимой конкретике. Принцип детерминизма для них непреложен. Массовому интернет-сознанию необходимо быстро и четко, не оставляя времени для сомнений и раздумий, найти простое объяснение любому самому сложному явлению. Лучше всего для этой роли подходят универсальные штампы. «Массовый энтузиазм приговаривает наш мозг крутить одну и ту же пластинку штампованных убеждений, - пишет М.Кантор. - Даже если это антитоталитарная риторика, от однообразного использования она становится клишированной - то есть тоталитарной по сути. Мы высказываем «убеждения», выработанные спящим сознанием, и это так похоже на подлинные убеждения». Многовариантность ответов исключена, как в школьном тесте. Поэтому на каждый вопрос дается единственный простой ответ. «Поп–жирный–богатый–жадный-безблагодатный», «Патриарх–роскошь–часы–пыль-недостойный», «верующий-плохо одетый–зашоренный–реакционный–отсталый-лишний». Никакая метафизическая реальность в эту схему не вмещается по определению, тире между словами ничем нельзя заменить.

Итог закономерен. Качества Бога, Его чистота и всесильность для такого сознания являются абстракцией, а вот личностные качества священника – конкретикой. И как в эпоху Реформации на Западе, когда, как уже говорилось, стали пристально следить за моральным обликом священника, сегодня у нас в подробностях обсуждаются одежда, аксессуары, образ жизни духовенства. Следствием этого становится следующий шаг. Аксиому «личность тайносовершителя не влияет на благодать Духа Святаго, данную в таинстве Хиротонии», сегодня все чаще требуют доказывать. А пока она не доказана, формируются огромные группы самых разных людей, среди которых немало и верующих, которые ищут «благодатных батюшек и старцев» и стороной обходят «безблагодатные храмы». Внешний вид священника, его моральный облик, образ жизни становятся в общественном сознании серьезным препятствием на пути к храму.

Можно также обратить внимание на то, что как тогда, так и сейчас Библию, к которой обращаются во вторую очередь (в первую – к «душеспасительным» простеньким книжкам) активно толкуют в Интернете. То есть приспосабливают к пониманию людей, для которых Библия, как для средневековых ремесленников и мастеровых, слишком сложна. Ведь всякое толкование есть упрощение. Симптоматично в прошлом году выходит новый перевод Библии на русский язык (то есть происходит упрощение текста), обьявленный масштабным культурно-религиозным событием. Можно вспомнить, что Лютер в разгар реформационных процессов (в 1522 г.) так же начал перевод Библии на немецкий язык («Сентябрьская Библия»), которая вышла в 1534 г. Примерно в это же время в Европе начались активные переводы Библии и на другие национальные языки.

Тогда менялось отношение к грехам – меняется оно и сегодня, тогда активно распространялись книжечки с перечислением смертных грехов, распространяются и сейчас. Сегодня мы видим, как составляются чины «всенародного покаяния», проводятся обряды с привлечением большого числа людей. Вал разнообразных разоблачений в СМИ, касающийся всех, есть вульгаризированное продолжение этого процесса очищения, версия- light для обывателя, поиск правды, борьба за «идеального человека». Стремление к очищению и покаянию пронизывает обе эпохи. Критическое отношение к себе заставляет критически относиться и к окружающей действительности, приводит к переоценке ценностей, вновь становится слышен призыв архиепископа реймского Ремигия, обращенный к королю Хлодвигу в момент крещения: «Поклонись тому, что сжигал, и сожги то, чему поклонялся». Хорошо известно, что многие люди, следующие этому призыву в наши дни, считают, что очистившись, они не могут вернуться в Церковь (или просто придти к ней), ибо ее очищения не произошло. И хотя такое понимание в корне ошибочно, это не отменяет того факта, что эти люди, ощущающие себя «новыми людьми» (о которых шла речь выше), начинают искать «чистую Церковь», «новую Церковь», Беловодье, град Китеж. А это означает, что они пойдут за каждым, кто ответит их ожиданиям. Как ответил Лютер, а затем и Кальвин в XVI столетии.

(ОКОНЧАНИЕ СЛЕДУЕТ)

ЧТО ПРОИСХОДИТ И ПОЧЕМУ НУЖНА МИССИЯ ИМЕННО СЕГОДНЯ

в продолжение серьезного разговора о миссии

ОКОНЧАНИЕ.

Сходство западноевропейских реформационных процессов и сегодняшней российской реальности можно видеть и на примере дискредитации святынь. Значительная часть нынешних антицерковных и в целом антиправославных нападок и провокаций (включая выходку в храме Христа Спасителя) прямо или косвенно направлены на десакрализацию или полное уничтожение священного пространства, превращению его в профанное, что показывают, если так можно выразиться, «дискуссии» в Интернете и на страницах печатных СМИ. Участники провокаций и их союзники настаивают на том, что в храме можно делать что угодно, что «церковь не священное место», а иконы это «раскрашенные доски». Более искушенные «интеллектуалы» пытаются «развенчать» и десакрализовать Благодатный Огонь или Пояс Матери Божией – святыни, являющиеся в наш секулярный век серьезными аргументами в пользу Православия. Здесь мы наблюдаем циклический процесс. Их развенчание, с одной стороны, есть естественное следствие секуляризации общественного сознания и современной культуры, с другой стороны служит ускорению процесса этой секуляризации.

Чем это грозит? В процессе десакрализации религиозного пространства и святынь (имеющей глобальный характер) вместе с удалением или развенчанием святынь, заменой паломничества на туризм, подменой благоговения любопытством, неизбежно развенчивается или удаляется опыт миллионов верующих. Как писал искусствовед Жан Клэр, «мир созерцает себя именно из храма. Боги не только защитники границ, они также хранители формы». То есть отказ от сакральности, границ, форм, обезбоживание пространства храма (а за ним и любой его тени, как, например, музея), приводит к тому, что космос сменяется хаосом, энтропия вытесняет порядок, прежде всего, в сознании. Храм, в котором пляшут и беснуются или в котором хранится картофель, не становится в общественном сознании танцполом или овощехранилищем. Он остается храмом, сакральность, неприкосновенность которого становится рельефнее, воспринимается острее от соприкосновения с иной реальностью, с тем, что в нем не может происходить.

Чем это может завершиться? Есть примеры. Во многих западных странах в Протестантских церквях процесс десакрализации священного пространства удалось довести до логического конца. Войдя во многие протестантские храмы, не каждый человек поймет, что находится в сакральном пространстве, в месте, где встречаются Бог и человек. Отсутствие изображений, традиционной планировки, современная архитектура, свободное поведение прихожан неизбежно делают этот храм (вернее, тень храма), пространством, где может происходить практически все, что угодно. И происходит. Разумеется, есть формальные запреты на те или иные формы эпатирующего поведения в таких «храмах», но такие запреты, скорее, являются продолжением общего стремления к порядку и предсказуемости в обществе, нежели желанием защитить пространство храма, в котором нет святынь. Ведь там все равно уже нечего защищать.

И вновь «что делать?»

К поиску ответа на этот вопрос нас подталкивают общественно-политические процессы. Стоит напомнить, что американцы для того, чтобы победить в «холодной войне», демонизировали СССР, сведя конфликт к предельно идеальным, простым и понятным всему обществу основаниям. И отсутствие адекватного ответа, связанного с общим идеологическим кризисом системы, стало роковым для Советского Союза. Характерна терминология, которая использовалась США в те годы «империя зла», «крестовый поход против коммунизма» Сегодня против Церкви используются те же методы. Происходит демонизация Церкви и ее представителей, причем эта демонизация нередко выводится по светским и даже политическим лекалам, но в эти тонкости никто не погружается. Главное – просто и скандально объяснить, что происходит. В результате в общественное сознание внедряется образ скверного Патриарха, как «церковного Президента», который «наживается», «обманывает и обижает народ» и «должен уйти в отставку». А также духовенства («чиновники»), сидящего на шее у одураченных прихожан («простого народа») и пользующегося нажитым нечестным трудом благами (пресловутые «Мерседесы»). Церковные бизнес-структуры, фонды, производства (напр. «Софрино») преподносятся как нечто противоестественное. К сожалению, продолжающаяся почти полгода кампания показала, что у Церкви сегодня нет ни представления о том, как всему этому противостоять, ни инструментов противостояния, ни людей, владеющих такого рода инструментами. Попытки церковного руководства следовать словам Иоанна Златоуста, «укрощая гнев их своею кротостью и тихостью», приводят к тому, что нападкам не противостоит вообще никто, а молчание воспринимается как показатель того, что «сказать нечего». Хотя, исходя из того, что подобного рода процессы уже происходили, можно предложить варианты решения проблем. Ниже мы укажем лишь на те очевидные вещи, которые, на наш взгляд, могут не только остановить деструктивные процессы, о которых говорилось выше, но и изменить окружающую действительность.

Главной задачей Церкви сегодня должно стать образование – приведение человека в соответствие с идеальным образом. Стоит напомнить, что апостолы называются учениками Христа (Ин.13.35 и др.) Средневековая христианская схоластика интерпретирует мир, как школу. С.Аверинцев пишет: «Иначе и быть не могло. Ведь христианин не только «почитатель» Христа (как грек классической эпохи «почитатель» своих олимпийцев), не только его «мист» (как посвященный в таинства «мист» своего божества), даже не только его «верный» и «воин» (как митраист «верный» и «воин» Митры), он прежде всего «ученик» Христа, питомец его школы. Христос для него авторитетнейший глава школьного предания, как Пифагор для пифагорейца, Платон для платоника… Если вселенная – школа, то история, и, прежде всего, священная история – педагогический процесс». Декалог для святителя Григория Нисского есть «божественные уроки», проповедь Христа для святителя Феодорита Кирского есть «владычные уроки». Все это означает, что Церковь должна максимально активно заниматься образованием, применяя для этого самые современные технологии. Окружающее человека информационное пространство заполнено тысячами образовательных программ, предлагаемых самыми различными структурами, потребность в постоянном обучении и переобучении постепенно становится непреложной. В эти процессы необходимо встраиваться, создавать моду на переобучение, заниматься коучингом с невоцерковленными, новоначальными, воцерковленными людьми, с тем, чтобы знания о Церкви, ответы на самые насущные вопросы современной жизни быстро становились достоянием большого количества людей и чтобы эти люди, в свою очередь, транслировали эти знания.

Обучение необходимо еще по одной причине. Сегодняшнее время – время совершенно новых форм противостояния. В процессе сегодняшних политических, социальных и отчасти военных конфликтов стороны не ставят перед собой цель уничтожить противника, поработить его, лишить территорий и ресурсов. Задача состоит в том, чтобы переобучить противника, переубедить его, одолеть с помощью преобразования самой связи конфликтующих сторон, системы взаимоотношений между ними. Именно поэтому так важно обучение и переобучение. Причем в процессе этого переобучения необходимо найти новые ответы на вопросы, которые, казалось бы, давно разрешены. Прежде всего – для чего нужна вера? Зачем соблюдать те или иные правила и придерживаться вероучительных парадигм? Почему только этот путь? И почему он один, а не несколько?

Нельзя обойти молчанием и еще один момент. Основополагающим состоянием человека сегодня становится дилетантизм, верхоглядство, вера в то, что глубокие знания не нужны, а нужно знание технологий, которые, как формула, лишь требуют подставить нужные числа, после чего правильное решение возникает само собой. Отсутствие знаний не требуется ни от современных художников, ни от писателей, ни от режиссеров, ни от прочих современных «деятелей культуры», что хорошо видно по качеству произведений. На этом фоне серьезное систематическое обучение, хорошие знания, широкая сеть их распространения могут поставить Церковь в заведомо выигрышное положение. Поэтому образование может сыграть в процессах укрепления и восстановления позиций Церкви ключевую роль.

Еще одна важная проблема – это проблема отсутствия деятельного миссионерства, проблема, решение которой сегодня должно стать важнейшей, общецерковной задачей. Проблема эта во многом связана с тем, что сегодня церковная миссия должна начать решать совершенно иные вопросы и совершенно иначе, нежели это было раньше. Прежде всего, необходимо начать учиться серьезному, убедительному разговору с теми, кто находится рядом, с жителями больших городов, с населением Интернета. Участникам миссии впервые за последние сотни лет необходимо учиться эффективному, убедительному диалогу, поскольку православная миссия в России всегда была проповедью, монологом, а не диалогом. Об этом свидетельствуют материалы, собранные А.Кравецким. В этих материалах обозначены главные направления миссии - против раскольников, штундистов, «иноверцев». Первый миссионерский съезд в 1887 году г. так и назывался «съезд противораскольнических и противосектантских миссионеров». Второй миссионерский съезд 1891 г. занимался конкретизацией и обсуждением правил первого съезда, Третий съезд 1897 г. был посвящен борьбе с сектами и т.д. Ни слова о тех, кто находится рядом, крещен, формально религиозен, но по сути неверующ. А.Кравецкий обратил внимание на то, что «именно философы-идеалисты, а не православные публицисты впервые поставили вопрос о необходимости современной светской культуры». Известный богослов отец Сергий Булгаков писал о необходимости для Церкви «найти язык доступный и убедительный» для разговора с современниками. Однако услышать этот призыв во многом помешал старый конфликт интеллигентского сознания и сознания духовенства. Про миссию в советское время говорить невозможно (хотя попытки были) и только в наши дни Церковь получила такие возможности для миссионерства, каких не имела никогда. Но нет опыта работы, форм, методики, инструментария, языка, понятийного аппарата. А значит, нет диалога. И нет миссии.

Проблема здесь, конечно, не только в том, что существует инертность тех или иных церковных структур или не осознается в полной мере необходимость и актуальность подобной работы. Корни, на самом деле, гораздо глубже. В основе литургической практики католицизма (а затем и протестантизма), которая является прямым отражением общественно-церковного устройства, лежит взаимное общение. Диалог. Иконостаса нет, алтарь открыт, священник (пастор) служит лицом к народу, значительная часть службы поется вместе с прихожанами, многие молитвы также читаются совместно. Литургическая практика Русской Православной Церкви (шире – восточнохристианской Церкви) принципиально иная. Это та самая, упоминавшаяся выше, проповедь, монолог. Алтарь закрыт, священник служит спиной, поет хор, люди молчат. Он уходит в алтарь, куда всем вход заказан и пребывает в ином пространстве, недоступном для остальных, а все ждут его появления. Ломать это ни в коем случае нельзя да и не получится, ибо на этом строится вся система общественных и политических отношений в России. Значит, необходимо выстраивать диалог, исходя из данного положения вещей. А это накладывает на тех, кто будет выступать от имени Церкви, дополнительные обязанности и требует от них особых подходов и специальных знаний. А также готовности преодолеть масштабное непонимание и осуждение, источником которых станут самые различные силы, в том числе и внутри Церкви.

Что же, на наш взгляд, должно стать главной целью христианской миссии, целью, логически вытекающей из образования и введения человека в литургическое пространство ив целом пространство тысячелетней культуры и опыта христианской Церкви? Радость. Подлинная радость, которая возникает при общении с Богом, святыми, в момент глубокого молитвенного общения со «Светом тихим», который, кстати, в греческом оригинале звучит как «Φως ίλαρόν» – «Свет радостный» (Ιλαρος - веселый, радостный). Радоваться призывает Матерь Божию архангел Гавриил (Лк. 1:28), радоваться ангел призывает вифлеемских пастухов (Лк. 2:10-11). «Радуйтесь и веселитесь», - говорит Христос мученикам за Имя Его (Мф. 5:11-12). «Всегда радуйтесь» (1 Фес. 5: 16). «Радуйтесь всегда в Господе; и еще говорю: радуйтесь» (Фил.4:4), - твердит христианам апостол Павел. Это радость, осмысляющая все хорошее и плохое в жизни, помогающая избежать отчаяния, когда что-то не ладится. «Хотя бы не расцвела смоковница и не было плода на виноградных лозах, и маслина изменила, и нива не дала пищи, хотя бы не стало овец в загоне и рогатого скота в стойлах, - но и тогда я буду радоваться о Господе и веселиться о Боге спасения моего» (Авв. 3:17-18). Такая радость может иметь своим источником только Дух Божий. Как говорил преп. Серафим Саровский: «Когда Дух Божий снисходит к человеку и осеняет его полнотою Своего наития, тогда душа человеческая преисполняется неизреченной радостью, ибо Дух Божий дает радость всему, к чему бы Он ни прикоснулся».

Можно обратить внимание на то, что в христианской истории человечества мрачные, «нулевые» эпохи сменялись эпохами радости. На рубеже XIII в. пришедшее из словаря Аристотеля греческое понятие «εὖτῥαπελια», обозначающее «веселость», «легкость», «дух радости», входит в круг понятий христианского нравственного богословия латинского Запада, что формирует менталитет эпохи Средневековья. Радость начинает становиться добродетелью, а печаль перестает считаться поведением настоящего христианина. В это время в искусстве (прежде всего в живописи и скульптуре) Западной Европы впервые появляется улыбка на лицах Богоматери и Христа. Именно эту радость, радость как христианское чувство, как стержень внутреннего равновесия и фундамент общественного счастья утверждает и проповедует эпоха Возрождения.

Мы не будем рассматривать последовательную смену эпох уныния и радости в последующие столетия. Отметим только, что нынешняя эпоха, судя по произведениям искусства и общему умонастроению, лишена радости. Это хорошо видно не только по сложной политической ситуации, но прежде всего по литературе и современному искусству, которые проповедуют и утверждают что угодно – насилие, кровь, цинизм, эпатаж, скандальность, самолюбование, дилетантизм, но только не легкость и не радость. Смех все чаще сменяется осмеянием, юмор – сатирой, веселье – «оттягом» и «отрывом». Радость, высокое чувство, в общественном сознании в значительной степени уступила место удовольствию и огромное количество людей, многократно испытывавших удовольствие, почти не испытывают радости. На ментальном уровне понимание этой разницы есть. Покупка нового предмета одежды, мебели, нового гаджета есть удовольствие, но никто не скажет, что новый шкаф стал источником радости. Нормально, когда человек, поев, становится довольным, но тревожно, когда он преисполняется от этого повседневного действия лучезарной радостью.

Поэтому именно Церковь и только Церковь сегодня может вернуть радость в жизнь человека, осветить и осмыслить удовольствие радостью, претворить удовольствие в радость. Проповедь «богословия радости» должна стать основной задачей миссии, ее Α и Ω, а вместе с этим и оправданием существования Церкви в современном мире в глазах миллионов людей, не определившихся со своим отношением к Церкви и Христианству. С другой стороны, многие христиане, ищущие свое место в социуме секулярных государств, обретут его, «соль, потерявшая силу», (Мф 5:13) вновь сделается соленой.

Еще одним важным шагом к преодолению наступающего кризиса, шагом, который может быть предпринят не только Русской Церковью, но и всем христианским миром, должен стать «дауншифтинг», идеология которого начиная с 1991 г. активно распространяется во многих странах. Дауншифтинг, распространяющийся именно в христианской среде, которая станет носительницей этой идеологии. В силу того, что под этим понятием часто имеют в виду разные методы и действия, будем опираться на то значение этого термина, которое ему было дано основательницей Сарой Бен Бреатна. То есть сознательный отказ от наращивания скорости удовлетворения потребностей, отказ от материальных и псевдодуховных благ, сопровождающих экспоненциальный рост современной цивилизации. Или, говоря словами М.Зощенко, переход в то состояние, когда «желающие не хотят».

Речь идет, прежде всего, об отказе от тех вещей и явлений, которые сегодня рождаются и входят в обиход только потому, что для их создания появились технические возможности. Так, многие интернет-технологии используются только потому, что существуют и легко доступны. Точно так же рождаются квазирелигиозные течения, возникающие благодаря изменениям в политической ситуации, информационным и техническим возможностям, и являющиеся их прямым продолжением. То есть, как указывал французский социолог и культуролог Ж.Элюль, происходит сознательное создание бессмыслиц, сотворение абсурда.

Отказ от этих вещей и явлений не есть борьба с прогрессом и развитием человечества. Это утверждение сегодня часто приходится слышать. Это отказ от потребления побочных явлений жизнедеятельности прогресса, сознательное нежелание участвовать в контрлогических процессах, отказ участвовать в движении ради движения, ехать или идти ради процесса, а не цели. Как говорил историк Марк Фюмароли «критика прогресса ради прогресса, новизны ради новизны должна войти в наши нравы».

Итак, выше были вкратце рассмотрены те процессы, которые происходят сегодня, выделены основные проблемы и пути их решения. Все это не означает, что действуя только так, можно изменить ситуацию. Изменить ситуацию можно действуя, двигаясь вперед, ибо прекращение наступления ведет сначала к остановке, а затем к поражению. А детали можно обсуждать. Но нельзя игнорировать те очевидные факты, о которых говорилось выше. Христианская Церковь находится сегодня на переломе. Который может привести, в лучшем случае, к серьезным потрясениям, к потере ее духовной, нравственной, социальной роли, а в худшем расколоть. Произойдет ли это? Во многом все зависит о того, согласятся с этим христиане или нет. В любом случае миссия, о формах которой эти дни, благодаря нам, идут споры, это одно из самых действенных средств борьбы с этими угрозами и опасностями.

НАБЛЮДЕНИЯ НАД ПРОЕКТОМ

Итак «проект Навальный» подошел к концу:

«Признать виновным в виде 5 лет в колонии общего режима со штрафом и взять под стражу в зале суда немедленно - такой приговор был сегодня оглашен в Кирове по делу воровства Навальным национального достояния. Да, напомню, лес, нефть, газ - это наше с вами национальное достояние. Навальный признан организатором преступной схемы, за ним признано руководство воровством миллионов из "Кировлеса". То есть уже анонсированная ч. 3 ст. 33 УК РФ… Декларируемые стороной защиты доводы Навального о политических мотивах его преследования ничем не подтверждены. И в самом деле, как можно подтвердить популистские высказывания, рассчитанные на сидящих в зале и перед мониторами сотрудников изданий и агентств. Которые не ракетчики не юристы, а филологи и хорошо если филологи. Никаких нормальных свидетельств и о "ложности" показаний свидетелей также не смогла предоставить сторона защиты. Данные стороны защиты о чисто официальных контактах участников группы опровергаются почти десятком(!) свидетелей…

Приговор строгий, но значительно более мягок, чем позволяют соответствующие статьи УК РФ и даже более мягок, чем просили прокуроры - а прокуроры, напомню, просили 6 лет колонии для Навального и 5 для Офицерова. Кроме того, учтены все смягчающие обстоятельства(не состоял, не значится, дети и проч. - кстати, за "коллегу" Офицерова приняли даже характеристику из "Яблока"). Кража национального достояния обошлась Навальному довольно недорого». (Подробнее см: http://beskoneshnyi.livejournal.com/277394.html)

Как говорят в одном из известных фильмов «Ты получил, что хотел». Многие спросят, неужели он хотел?

Безусловно, хотел. Мы к этому вернемся. А пока необходимые подробности. Понимая, что выпал последний шанс еще раз попасть в новости и стать местночтимым ударенным на голову, дружки и соратники «проекта Навальный» ринулись получать по головам и лицам, стремясь сопричесться своими страданиями страданиям божка. Побежали на манежную «протестовать» (делать очередной «оккупай чего нибудь» и «орай про свободу»). Раздались призывы к беспорядкам и пр. Кристина Потупчик уже точно заметила, что «работает это в итоге только на одну цель - чтобы помимо Навального сели дурачки, решившие потолкаться сегодня на Манежной с ОМОНом и повыковыривать там же плитку с понятными целями. Это - подстава в чистом виде». http://krispotupchik.livejournal.com/522111.html Но им хочется получать по лицу и ливеру. Им это нужно. Они все понимают и именно для этого туда и бегут. Ибо больше может не случиться.

Разумеется, провокатор и специалист по антигосударственным переворотам, не являюшийся дипломатом Макфол, который и раскручивал «проект Навальный», загоревал.
Мак
Ничего, снесет. Проекты, даже хорошо раскрученные, не всегда приносят прибыль – иногда и убытки и любой бизнесмен это должен понимать и с этим соглашаться. Гораздо хуже для Навального и его паствы другое - что больше 90 процентов москвичей, согласно антироссийскому "Эху Москвы", вообще не интересуются происходящим с "проектом Навальный".
ООООО
Вот это диагноз. Но им все равно. Их задача – получить по лицу и сесть следом за ним. Они для этого туда и идут. Они просто другой жизни не понимают. Оттого они все до единого слушают шансон, слушают даже не ушами, а кожей, сердцем, упиваются, страдают, ибо эти песни – их песни.

Почему же «проект Навальный» хотел, чтобы так было? Задумаемся. Герцен как-то сказал, что человека нельзя освободить больше, чем он свободен внутренне. Понимать тюрьму почти нечего, там все ясно и понятно. Кто, где, чего, как можно выжить и отчего можно погибнуть. Все на своих местах. Все тюрьмы практически одинаковы.
А понять свободный мир? В котором сотни вариантов поведения, тысячи дорог, миллионы подробностей окружающей жизни, миллиарды людей. Никто не поднимет утром, не скажет, куда идти и что делать, не сунет под нос три раза в день миску с баландой, не прикажет спать. В армии так же. Не случайно многие, пошедшие в армию по принуждению, остаются там навсегда, поняв, что это то, что нужно, севшие в тюрьму выходят ненадолго, чтобы оглядеться, напиться и вновь отправиться назад, где все понятно, где все свои, где отдохнешь душой. Недавние эксперименты с возвращением в зрелом возрасте зрения людям, слепым от рождения или ослепшим очень рано, привели к поразительным результатам. Многие, обретя зрение, падали духом, впадали в депрессию, а затем пытались вновь лишить себя зрения или даже наложить на себя руки. Настолько тяжело было жить в этом новом и разнообразном мире.

Помню, как великий Аркадий Райкин, когда темницы рухнули и свобода с лицом Гайдара нас встретила радостно у входа со снопом ваучеров, на вопрос «доволен ли он?» ликования не проявил, а очень серьезно ответил: «Нужно очень глубоко подумать над тем, что я могу теперь сказать людям в условиях полной свободы». Потому что свободу нужно понять, потому что она – тяжкое испытание, потому что нужно раскрыться внутренне до тех пределов, которые дарованы извне и только тогда осознать все ее благо, то счастье, которое она дает. Иначе будет то, что мы наблюдаем постоянно. У кого-то море денег, безграничные возможности, власть, а все бесконечно всаживается в рулетку, жранье, яхты, десятки драндулетов, древние вина. Потому что куриные мозги, взращенные в убогом советском мирке провинциального городка, по-прежнему не вмещают мира, Россия по-булгаковски, не вмещается в шляпу, а оттого появляется представление, что шляпа это и есть вся Россия. Или подворотня. И этот закон одинаков для всех. Дайте старухе, которая живет на пятнадцать тысяч рублей, ест подгнивший лук, черствый хлеб и варит пшенку на воде, полмиллиона. 485 тысяч будет положено под слежавшийся матрац, а на остальные она будет жить так же убого. Поселите человека из двухкомнатной распашонки в усадьбу на 80 комнат и через месяц увидите, что он все равно живет в двух, а остальные на замках.

Год назад на Болотной мы наблюдали удивительный феномен. Туда пришли люди просить у Путина лишить их того, что при Медведеве именовалось «свободой». Это, конечно, свободой не было, а было просто некоторым нарушением порядка, установленного ранее Путиным, но тем не менее сигнал был считан правильно. Все требовали, чтобы их начали прессовать, потому что это задает понятный вектор существования. Как в известной истории про помещика, который начал культурно воспитывать своих крестьян и, собирая их регулярно у дома, заводил им на граммофоне Гайдна, объясняя кто это и что. Через неделю, выйдя по обыкновению, с граммофоном он увидел делегацию - сельского старосту и нескольких наиболее уважаемых мужиков, которые сказали ему. «Барин. Мы все понимаем. Прогневили тебя, отец родной, прости Христа ради. Так вот мы и просим – сделай такую барскую милость, прикажи перепороть нас на конюшне, вот только гадину нам больше не заводи». Свобода и связанные с ней возможности напугали. И люди пришли просить, чтобы гадину им больше не заводили. У них не было программы, не было внятных кандидатов возглавить перемены, не было слов. Как говорил Э.Ренан «люди охотно отказались от свободы, потому что им было по душе рабство». Вернее то, что они считали рабством.

Но на Болотной их не тронули.

И они растерялись!

И начали сами искать по углам эту несвободу, шарить в потемках, вытаскивать из щелей, опознавать ее в самых разных политических и общественных явлениях и радостно кричать «вот она!», «я ее нашел!», «смотрите!» Поэтому такие просветленные лица были у тех, кого сажали в автозак. Поэтому так радостно, предвкушающе кричали «не пустят на выборы! посадят! Вот уже сажают!» Поэтому любой закон (даже о гомосексуалистах) начали трактовать именно как репрессии и удушение. Поэтому и в отношении своих оппонентов нелиберально требуют «убрать», «закрыть», «запретить», «разогнать». Поэтому бегут сейчас на Манежную получать по лицу, садиться в автозак, прессоваться. Ибо это понятно. Привычно. Естественно. Свобода страшна, ибо не ясно, что с ней делать. Еще страшнее ответственность, неизбежно связанная со свободой. Поэтому оппозиция всегда делила свободу и ответственность. Свобода у меня, а ответственность у государства. Я наплевал и нагадил, а подтирает кто-то другой. Вот и сейчас свобода у них, а ответственность у ОМОНа. У нас с вами, которые «дома сидят» и не ломятся в очередь за таким сокровищем, как «проект Навальный». Хотя государство и стремится, владея свободой, возложить ответственность за нее на них в том числе. Но им это непонятно. И поэтому страшно.

Из всего этого в рамках формальной логики вытекает один важный вывод, могущий показаться парадоксальным. «Проект Навальный» и его шпанистые последователи, бьющиеся лицом в кулаки на Манежной, это самое явное и весьма тяжелое наследие тоталитарного режима. Уже приходилось писать о поразительном сходстве либеральной тусовки с советским режимом в худших его проявлениях. Сегодня мы вновь это видим. Мы видим, какие категории для них привычны и понятны. Мы видим, почему их поддерживает Макфол и США в целом. Потому что упрощенная тоталитарная советская модель ими изучена, разложена по полочкам и понятна в подробностях, в отличие от Путина, который им никогда не был понятен и оттого непредсказуем и угрожающ. Им, вечным потерпевшим, хочется назад, в прошлое, в казармы, камеры, на кухни с яичницей, кофейным напитком «Балтика», в куцые, кургузые мечты о том, как бы достать мебельную стенку, хорошей колбасы и шпрот к столу и равномерно излучать счастье на соседей по подъезду.

Им хочется туда, где все понятно.

Им страшно. Они растерялись. Их разбудили над бездной.

Их можно только пожалеть.