September 18th, 2013

О НИХ В ЛИТЕРАТУРЕ

Современная литература об т.н. электорате "проекта Навальный":

"- Ты уверен, что они, все они это чувствуют? – спросил Петр, - Я нет. Мне кажется, что плевали они и на Пушкина и на Кукушкина и на нас с тобой. Да они даже и не заметили, что у них отняли Пушкина. А вот отними ка, Михалыч, у них пиво и «аншлаг» и ты в один день поймешь, кто матери-истории ценен. Встанут баррикады, загорятся троллейбусы, аршинными буквами разлетится по заборам: «Руки прочь… Умрем… не отдадим свободы нашей…». Быдло, бесконечно ржущее над подстольными юмористами, рядом с которыми пьяные клоуны из шапито начала века глядят просто зощенками, любую работу воспринимающее, как уличного насильника, с которым нужно бороться за свою девственность до последнего. А в свободное от борьбы с работой время оно упражняет мозги единственным способом – за сканвордом в метро, пихает взятки в любое дупло, меряется не умом, а мобильниками и не может перепрыгнуть в своей свободе то самое слово из трех букв. При этом оно удивительным образом уверенно глядит в Наполеоны, очень искушено в вопросах демократии, в своих правах, свободах, твердо знает, кто, сколько и когда им должен – в кабинете ли или у кассы в магазине, точно и адресно укажет, кого нужно расстрелять, кого посадить, кого выгнать. В двадцатые годы они промотали великую страну, проплевали ее калеными подсолнухами на площадях, проблевали причастием, они ставили свечки по красным уголкам чудесному грузину, расстреляли и выгнали всех лучших именно потому, что они были лучшие и мешали лузгать подсолнухи, по деревенски пялиться сквозь розетку в чужую жизнь и чувствовать себя хозяевами награбленного. Потом они отнимали чемоданы у тех, кого гнали в Бабий Яр, шарили по осиротевшим квартирам, по деревням сдавали партизан и продавали полицаям первач. А десять лет назад они же, или такие же как они, тупо глядя в немытые окна, пожевывая и прихлебывая из банки с чайным грибом, равнодушно следили за тем, как грабят и разрушают их родину, как сносят старую Москву, как раздают заводы и фабрики троюродным теткам и седьмым водам на киселях. И завидовали черной завистью. А наиболее сноровистые еще и помогали подтаскивать мешки, ловили на лету брошенные гривенники, ломали шапки, кланялись: «только вашей милостью и живем» лишь бы не тронули их поганое копеечное гнездо, обклеенное черкизовскими обоями, люстру с пластмассовыми висюльками, ватных котиков на телевизоре, лишь бы не посягнули на право и дальше ругать по кухням власть и стонать из-под одеяла: «Что за жизнь. Сдались бы, да некому». Вся история их свободы проста как палец: ругаем власть по кухням, потом, когда становится можно, на площадях, потом разбегаемся по кухням, потом опять вылезаем на площади. Все. Меняется лишь пространство ругани. И весь ужас в том, что приди из-за околицы вовсе даже не Америка, а любая Нигерия, любое треклятое Конго, любой паршивый Уругвай и зачитай с Лобного места указ о том, что теперь они главные, три желания будет исполнены, а освобожденные из-под расейского ига граждане после работы могут каждый день вон в том окошке бесплатно получить газету «Жизнь», майку, кулек ирисок и одиннадцать рублей, а через три года непорочной службы двадцатилетний Мерседес – и они восторженно, истово сдадутся, побегут срывать флаги с домов и таблички с улиц. И начнут вытаскивать из квартир и отдавать полицаям всех, кто хотел, чтобы они были лучше, кто работал, кто думал не о своей шкуре. Хоть тебя, хоть академика, хоть генерала, хоть Президента. Тьфу. А ты им о каком-то Пушкине… С ума, что ли, ты сошел?"

Из "Романа о Петре и Февронии" (В.Бучинская. М.Панаев. В.Скабичевский. М., 2012), запрещенного цензурой антироссийского "Эха Москвы", романа, о котором по договоренности молчат все, назначенные либералами "литературными критиками".