?

Log in

No account? Create an account
РАНИМОСТЬ ВЫШИБАЛЫ
boris_yakemenko
Ресторанный вышибала Прилепин, назначенный кураторами из АП и друзьями-либералами «писателем», в последнее время очень часто обижается и оправдывается. Он вообще очень ранимый. Сначала обижался и оправдывался за свое фото с Быковым и его членом, теперь вот обиделся на критиков в «Русской планете». В безграмотном, как обычно, тексте (вышибала говорит «Россия должна напряжиться», хотя есть слово «напрячься», а вышибалиного неологизма нет, он говорит «голос достается из глубин», хотя голоса доносятся, а достается вышибале за глупость и т.д.) столько раз сказано про его, Прилепина, уникальность, что создается совершенно обратное впечатление. Что больше сказать это некому, кроме него самого. Это вполне в тенденциях последнего времени (Табаков вот награждает сам себя https://vk.com/borisyakemenko?w=wall-112516393_165), так что удивляться тут нечему. «Я удачливее всех», - кричит вышибала, хотя если это правда, то зачем так кричать – все и так было бы видно. Пастернак вообще считал, что быть знаменитым некрасиво, но куда ему до Прилепина. Как говорил один деревенский писатель «Надо рость».

«Я хороший русский писатель, очень хороший русский писатель и даже лучший русский писатель», - это мантра, это он сам себя убеждает. "И тут же в один вечер, кажется, все написал, всех изумил. У меня легкость необыкновенная в мыслях. Все это, что было под именем барона Брамбеуса, "Фрегат Надежды" и "Московский телеграф"... все это я написал". Помню, у меня был один бесталанный студент, который в тысячный раз пришел на пересдачу, долго готовился, сидел и строчил что-то на двух листах бумаги, потом пошел отвечать, провалился и, забыв свои листочки, пошел, как у Некрасова, «солнцем палимый, повторяя «суди его Бог». Я взял листочки, чтобы посмотреть, как он все-таки готовился и увидел, что с одной и другой стороны листков несколько сотен раз было написано: «Я сдам. Я сдам. Я сдам. Я сдам». Вышибала такой же писатель. И арбуз на столе в семьсот рублей. И "суп в кастрюльке прямо на пароходе приехал из Парижа; откроют крышку - пар, которому подобного нельзя отыскать в природе".

А если бы Прилепин хоть раз прочел классику (прочел, а не прошел в школе), он бы навсегда перестал подходить к компьютеру и вернулся бы к дверям ресторана или в вонючий лимоновский подвал – на свое место, откуда его безжалостно, на потеху, вынули либералы. Поэтому в качестве доказательства своей уникальности он приводит … похвалу проститутки Собчак, хотя это, скорее, диагноз. Когда Аверченко похвалил Ленин, первый вынужден был оправдываться и доказывать свою порядочность. А для вышибалы Собчак и правда недостижимая величина и он завидует ей черной завистью. Поэтому и слово ее так важно – значит, пускают в ее круг, значит, я такой же.

В тексте, как обычно, много вранья. Ибо скажешь правду и тот небольшой женский безмужний круг (на 5 мужчин примерно 40 женщин в комментах), который любит Прилепина за бритую башку и маскулинность, как воображаемого, но недостижимого любовника, а не за тексты, может огорчиться и тогда не останется никого. «Я не получаю ни от кого денег», - врет. Получает. Получает постоянно. И даже известно от кого и где. «Я публикую свои статьи, написанные в 1996, 1999, 2001 и 2010 годах: там ровно то же самое, что я говорю сегодня». Врет. Пусть попробует опубликовать статьи из "Лимонки" против Путина, хотя бы ту, что ниже – мгновенно кончится и так сильно подрезанный в этом году бюджет. Кстати, примечательно, что весь архив фашистской "Лимонки" исчез из Интернета (но это не спасло) - видимо, чтобы не бросать тень на фюрера Лимонова и вышибалу, продавших соратников и перебежавших по другую сторону баррикад.

В тексте много смешного. «Я был в Берлине, Лондоне…», - дальше вышибала восторженно перечисляет города, где он был и это такое умилительное доказательство, что вышибала хоть и уехал из провинции и лимоновского подвала, но провинция и подвал из него не уедут никогда. Дело в том, что лет 20-30 назад (и особенно в СССР) считалось, что тот, кто был за границей, является уже совершенно другим человеком. Люди делились на тех, кто был там, и кто нет. Эта грань давно стерта, жители не только столиц, но и крупных и малых городов, люди самого разного достатка и общественного положения, бывали за границей неоднократно и этот критерий сам собой исчез из общественного пространства. Но для вышибалы он удивительным образом сохраняется, потому что от своих родимых пятен не избавишься. Потому что он всегда будет помнить, что он туповатый нацбол, которого заметили взрослые дяди и дали пожить «как они». Поэтому скоро он начнет хвалиться тем, что у него «иномарка», иностранные джинсы и жвачка «Дональд» со вкладышем. Поэтому и «цепура голдовая» на шее, а воротник расстегнут так, чтобы было видно.

Поэтому стоило одному только человеку написать «Я сегодня впервые о Вас услышала в ТВ программе "Наедине со всеми". Думаю, что же он написал? Ничего из Ваших произведений не читала. Уверена, что подавляющее большинство о Вас даже не слышали. А Ваши произведения продаются в книжных магазинах? Хотелось бы прочитать"» и вышибала тут же начал отвечать, возражать, тревожиться. Сравнивать себя с Ахматовой – жаль, что она не может, как бывало, предложить ему коньячку и попросить больше не писать. Ему очень хочется, как еврею Янкелю из «Тараса Бульбы» «изобразить в лице своем красоту», ум, вдохновение, но он тускл и глуп от природы (как и все выходцы фюрера Лимонова), он изображает, но не получается и поэтому его лицо всегда с другим выражением, как у человека, который собрался чихнуть, но никак не чихнет. Собрался стать великим – но никак не станет. Обидно.

Поэтому во всем тексте (как и в других) видна погоня за линией горизонта. «Вы были за границей – и я был. Вы ели в дорогих ресторанах – и я ел. И вас в газетах печатали и меня вот тоже». И… И… И… "Я шутить не люблю. Я им всем задал острастку. Меня сам государственный совет боится. Да что в самом деле? Я такой! я не посмотрю ни на кого... я говорю всем: "Я сам себя знаю, сам." Я везде, везде. Во дворец всякий день езжу. Меня завтра же произведут сейчас в фельдмаршалы..." Осталось только, по булгаковски « «разлиться в буйных рыданиях». «Я прочел больше книг, чем любой из вас», - кричит, наконец, вышибала, простодушно, глуповато уверенный, что тот, кто прочел 20 книг, умнее того, кто прочел 17. А в Средневековье столетиями читали всего одну книгу и ничего – откуда-то брались Августины, Дионисии, Фомы и Ансельмы. «Вы меня не поймаете на ошибке», - надрывается вышибала (См. выше про «напряжиться»), забывая о том, что он сам – одна большая ошибка друзей и кураторов из властных кабинетов и с каждым днем это все очевиднее. Ибо с таким сделочным «патриотом», как Прилепин, и врагов не надо.

А в заключение – прекрасный пассаж из жестко запрещенного прилепинскими друзьями «Романа о Петре и Февронии» (В.Бучинская, М.Панаев, В.Скабичевский. М., 2012) где о Прилепине говорится совершенно прямо и он это знает, так как читал.

«Кстати, - Иванов коротко хохотнул, всхлипнул и поднял со стола листок бумаги, - вот еще один твердокаменный. Похоже, с надеждами. Толк будет. Но тоже все пытаюсь убедить, что надо менять угол зрения. Упирается пока. Вот, вчера прислал.

Он передал Сорокину через стол неровный, с оборванным краем тетрадный листок. Крупными детскими буквами на нем значилось:

«Саша! Опят ты чюш несеш. Я про ботинки, вайну и вотку писал и в кайф, мне чуваки сказали, что клас, а ты мне придлагаеш чюш. Я песатель, а не рап твой. Так что если не нравица, я другим рукапис панису. Я ни жадный, как ты. За тыщу, назло».

- Прилепин, - не дожидаясь вопроса, ответил на молчаливое недоумение Сорокина издатель. – Молодой да ранний. Гениально бездарен, но мы его убедили, что он писатель и вот парень трудится, поэтит на тетрадь.

- Убедили? - удивился Сорокин.

- Ну да, как-то делать было нечего, а он как раз притащился со своим опусом, - смущенно сказал Иванов. - Ну, и прикололись. Читай, говорим, свой шедевр. Он и начал. Мы, конечно, сделали серьезные морды, сидим, хотя вижу, что все уже красные и у некоторых аж слезы текут – только бы не заржать. Тут он кончил и мы: «да ты, парень, писатель. Бенедиктов, Белинский, Добролюбов. Потрясно. Двигай дальше, неси все, что есть. О тебе через месяц Британская энциклопедия напишет». Он и побежал. Только за ним дверь закрылась, от хохота чуть потолок не рухнул. Думали, что все-таки он понял. Ан нет. Через неделю приволок целую кипу рассказов. Карандашом, на каком-то рванье, чуть ли не на старых трусах написано. Ну, я нашел дурака с деньгами, насвистел, что на подходе интеллектуальная проза и вот хочу издать ради смеха. Тем более, что в этой девственности есть особая прелесть. Правда, хе-хе, корректор просто воет и просит за лист пакет бесплатного молока. Помнишь, как раньше в школах, треугольные такие. Придется давать. Не слишком большая плата за новое имя в текстовой реальности». (Иванов – директор издательства Ад Маргинем, Сорокин – соратник Прилепина, порнограф).

Именно так.

АКТУАЛЬНО-СТАРОЕ
boris_yakemenko
Их «журналист» Кашин в очередной раз продался. Теперь Госдепу. Подробности здесь: https://mobile.twitter.com/klinok/status/717625754557812736

Возмущаться этим, делать из этого какие-то выводы просто несолидно. Не станете же вы корить проститутку, выпорхнувшую от очередного клиента, за неверность предыдущему яровитому возлюбленному. Кто в такой ситуации смешно выглядит? Понятно, что не она. Здесь, в истории с Кашиным, то же самое. Поэтому лучше вспомнить незаслуженно забытые стихи, давно бродящие по Интернету, в которых дается лучшая и самая точная характеристика указанному выше существу.

Песнь о светлом Кашине

Средь фашистов из подвала,
Средь нацболов, пьяни, дряни
Гоблинов и прочей слизи
Жил, как Гудвин, светлый Кашин.
Жил, как лотос в тьме болотной,
Чистый, свежий, неуемный.
Он писал свои статейки,
Поражал врагов прицельно
По заказу, по приказу.

Так шло время,
Дни, недели,
Кашин все писал статейки.
Обо всем подряд без меры,
Даже если ни бельмеса
Не соображал в проблеме.
Он ругался в Интернете,
Поносил кого попало
Не стесняясь в выраженьях.
Иногда потом случалось,
Что его встречали где-то,
В темном жутком переулке,
Где поменьше света было,
Бился Кашин своим ликом
В кулаки тогда жестоко,
Но придя в себя, помывшись
И заштопавши одежду
Принимался он, как раньше.
Врать, судачить и плеваться.

Все проходит в нашей жизни,
Все становится знакомо,
Приедается до скуки,
До замшелой, сизой скуки,
То, что радовало раньше,
Нас не радует сегодня.
Хочется чего-то ярче,
Жаждешь вдруг иного в жизни.

Так и Кашин вдруг подумал,
Что проходят мимо годы,
А никто о нем не знает,
Нет ни славы, ни признанья.
Ну, еще пятьсот статеек
Разместит он в «Коммерсанте»,
...Ну, еще раз сто или триста
Нахамит он в Интернете.
Это пошло, скучно, серо.
В этом нет огня, блистанья,
Нету славы, нету денег,
Есть забвения прозренья.

И однажды светлый Кашин
Темным вечером осенним.
Когда дождь стучал в окошко,
Когда плакали деревья,
И бросали горсти листьев
Лету вслед, что уходило,
Не прощаясь, в край далекий.
Крик исторг из пасти Кашин,
Страстный, горький, исступленный.
Он мольбу свою больную
Устремлял к брегам далеким
Там, где некогда вигвамы
воздвигались, и бизоны
на просторах вольных прерий
тучными паслись стадами.
Знал, что есть там покровитель,
Дух священный утешитель,
Что дает способным деньги,
Что поддерживает всяких,
Кто режим свалить поможет.
Это Байден, Джозеф Байден.
В чине вице-президента,
Это он поможет славой
И деньгами мне разжиться.

Так подумал светлый Кашин
И воззвал из глубин сердца
«Дай мне денег, добрый Байден!
Дай мне славы, славный Байден,
Дай побольше, милый Байден,
Я за это что угодно
Напишу в своей газетке
Я навру тебе, что хочешь.
Заклеймлю кого угодно».
Комнатенка содрогнулась,
Пыль взлетела тучей серой,
Ярко молния сверкнула,
И явился добрый Байден.
В светлом облаке, лучистый,
В нимбе звездно-полосатом,
На колени рухнул Кашин,
Преклонил главу смиренно.
Байден нежно улыбнулся,
Но потом вдруг омрачился,
На челе его высоком
Обозначились морщины.
И изрек тут добрый Байден.
Разразился целой речью:

«Светлый Кашин, бедный, слабый,
Посмотри, как быстро в жизни
Все забвенье поглощает!
Блекнут яркие статейки,
Блекнут подвиги нацболов;
Память о борцах с режимом
Умирает вместе с ними;
Ваш замес на Триумфальной
Не достигнет до потомства,
Им плевать, что вы с режимом
Не щадя себя, боролись
Врали, крали, клеветали
И позорили нещадно
Всех, кто мог хоть что-то сделать
Для помойной их России.
На могиле твоей, Кашин
Не напишут слов признанья,
И цветы на ту могилу
Приносить уже не будут,
Зарастет она бурьяном,
Человеческого роста
Будет крот ее дырявить
Будут мыши в ней водиться.
Будут люди мимо шастать,
Головы не обращая
Только детский голос спросит
«Мама, кто здесь похоронен?
Что за Кашин? Чем он славен?
Кто он был, чем занимался?
И ответит раздраженно
Женский голос материнский.
«Что за чушь тебя волнует!!!
Мало ль пьяниц и уродов,
Наркоманов, гомосеков,
Всякой шушеры поганой
Закопали в эту землю?
Как она, родная, терпит?
Как несет в себе, родная,
Эту падаль, эту мерзость?
Как ее не вырвет ими
Этой Кашинскою дрянью?»

Вот услышишь это, Кашин.
Содрогнутся твои кости,
Сотрясется прах твой, Кашин,
Под бурьяном на могиле.
И поэтому сегодня
Я советую, о Кашин
Прославляйся ты при жизни,
Сделай так, чтоб твое имя
По России прогремело
Чтобы имя «светлый Кашин»
На скрижалях начертали.
Тут статьями не спасешься,
Тут Живой журнал не помощь
Тут Фейсбук и Твиттер в топку
Нужно что то кардинально
Изменить в судьбе, мой Кашин.
А поэтому, О, Кашин,
Скоро ждет тебя признанье.
Все газеты будут имя
Повторять твое, о Кашин.
Будут акции в поддержку,
Будут деньги собираться,
Будет все, чего ты хочешь,
Так отчаянно сегодня.
Только к этой чудной цели
Ты придешь через страданье.
Им очистишься и славой,
Словно ризой, облечешься».

За окошком гром ударил,
Прогремело троекратно
И исчез наш добрый Байден.
А несчастный светлый Кашин
Залился слезами бурно,
Очищающими душу.

С той поры наш светлый Кашин
Ждал обещанной минуты,
Шла неделя за неделей,
И однажды все случилось.
Светлый Кашин поздней ночью
Шел на съемную квартиру,
Предвкушая чай горячий,
и яичницу с беконом.
И не знал наш светлый Кашин,
что проклятые вражины,
шайка черных негодяев
уже ждали у помойки
И смеялись так, что стены
Содрогалися от смеха,
От зловещего их смеха
Над судьбою журналиста.
"Ах ты Кашин, ах, придурок!" –
Говорили они громко.
"Мы тебя по тыкве тюкнем! –
Мы тебе мурло расколем
Говорили негодяи. –
Нам не страшен светлый Кашин,
Спляшем мы на нем чечетку
Отдуплим его нещадно,
Весь его поганый ливер
Сотрясется от ударов
И расклеишься ты, Кашин,
От подошвы до затылка,
Будет помнить до могилы
Тот урок, что мы готовим».

Вот подъезд вдали уж виден,
Темный двор и лужа в центре.
Кашин шел, свистал и думал
О яичнице с беконом.
Вдруг дорогу преградили
Два отпетых негодяя
Их глаза горели злобой,
А уста их изрыгали
Мат и гнусные проклятья.
Пошатнулся светлый Кашин,
Он не мог очам поверить,
Что так могут выражаться
Порождения людские.
И пока он ужасался,
Негодяй вдруг размахнулся,
Крикнул громко и протяжно
И ударил (Боже правый!)
Кашина, дитя природы.
В середину лба с размаху,
Между глаз ударил прямо!

Словно громом оглушенный,
Пошатнулся светлый Кашин,
И слились земля и небо,
Замелькали пред глазами!
Затряслись его колени,
И со стоном, как старуха,
Сел на землю сын печали.
А проклятый гад ползучий
Перед ним стоял без страха,
Хохотал и потешался.
Лег на землю светлый Кашин.
Притворился кучей хлама
Обманул врагов проклятых
И они с позором вящим,
Растворились в переулках.

И в грязи корячась черной,
Проклиная все на свете,
Светлый Кашин весь затрясся
И издал свой крик тоскливый,
Вопль и жалобы и скорби.
Но никто не отозвался
Люди с каменной душою,
С черным сердцем, люди-звери
Ехали в метро спокойно,
Суп на кухнях жрали, гады,
В телевизор утыкались,
Целовались и любились
Тусовались, отрывались
И не знали, что во мраке
Во дворе дрянном, проезжем
В луже грязной и холодной
Умирает светлый Кашин,
Совесть, честь и ум эпохи
Солнце нашей русской правды,
Вся надежда и опора
Журналистики российской.

Долго в луже лежал Кашин
Ждал, сейчас Москва очнется
И в слезах, ломая руки
К луже ринется проклятой
Вынут Кашина из лужи
Отряхнут, смочат слезами
Тумаки и переломы
И подняв его, как знамя,
Понесут его, как образ
По притихшим переулкам
Прямо в Склиф, в палату прямо.

Но никто не появлялся.
Кашин понял: скоро гибель.
Нужно что то срочно делать.
В переломанные руки
Переломанные ноги
Светлый Кашин взял некрепко
И, руками помогая,
Переломанные ноги
Начал двигать он к подъезду.
В отчий дом, в вигвам родимый
Возвратился светлый Кашин,
Переломанные пальцы
Яшина набрали номер
Переломанная челюсть
Прокричала другу в трубку,
Что случилась неприятность
Постучали по фасаду
Два каких то негодяя
И что нужно срочно сделать
Новость для газеты Новой

Поднялся тут шум ужасный,
Страшный, жуткий, небывалый.
Подключился сразу Байден,
Шендерович и Навальный,
Яшин вокруг них забегал.
Венедиктов раскричался.
Сообщали каждый вечер
Бюллетени о здоровье,
Словно Кашин – это Ленин,
Словно Кашин это Сталин.
Словно Кашин вышел в космос,
Словно он Луну освоил,
Словно он душа России,
И залог ее спасенья.
Слава Кашина настигла,
Слава Кашина пригрела,
Каждый день с зарей всходило
Имя «Кашин» в Интернете.
Имя Кашина планете
Было решено присвоить,
Теплоход с названьем «Кашин»
По Москве-реке пустили.

Но не знал того страдалец.
Он в квартире на кровати
В жарком мареве полночном
Близ дружков-нацболов мутных
Рядом с Яшиным, Навальным
Он метался на подушках,
И томился как пред смертью,
Ужасался светлый Кашин.
«Слышишь? - вдруг воскликнул Кашин.
Слышишь шум и гул далекий
Грохот, рев, бряцанье, вопли
Это жуткие нашисты
Надвигаются толпою
Они жаждут моей крови,
Отгони их, милый Яшин!"

"Нет, дитя мое, - печально
Отвечает ему Яшин, -
Это кто-то там за дверью.
Ведро мусора выносит».
"Глянь! – вскричал вдруг светлый Кашин.
- Путин вон, смотри, о Яшин!
Он стоит у горизонта
Одиноко и зловеще
Черный всадник, жуткий, страшный,
Он стоит и мне кивает
Из кремлевского окошка!"
"Нет, дитя мое, - печально
Отвечал ему Навальный, -
Это дым автомобильный,
Это наш туман московский
Он плывет и он кивает!"
"Ах! – наш Кашин надрывался.
Это призраки Роисси …
Вон они вперде несутся,
Очи грозные из мрака,
Их сверкают, ослепляя
Вот они мне сжали горло
Ледяной своей рукою!
О, мой Яшин, умираю!»

Волновались все, кто слышал
Эти речи, эти вздохи
Побежали за водою,
За компрессом, грелкой, уткой
Принесли, расположили
Грелку в ноги, утку выше
И компресс на лоб горячий
И тревожно обсуждали
Под портвейн на тесной кухне
То, что Кашина теряют,
Яшин плакал, ужасался
Проклинал Кремль ненавистный
Что довел его родного
Друга близкого, святого
До видений и явлений
Из астрального пространства.

Все проходит в этом мире.
В том числе и славы бремя.
Возродился светлый Кашин
В журнал «Власть» опять вернулся
В Спутник и Погром проникнул,
Застрочил, как прежде, бойко
Свои прежние статейки.
Не задумывался Кашин,
Что останется в сознанье
Тех, кто слышит это имя,
Не статьями, не речами
Не твитами, не постами.
Только рожей своей битой,
Только теми синяками,
Что получены той ночью
От безвестных негодяев.
«Кашин? Это что за Кашин?»
Спросит слушатель случайный,
Спросит интернет-читатель,
«Этот тот, кому всю тыкву
Темной ночь раскроили?
Как же, слышал» - и забудет,
Навсегда забудет имя.

http://www.diary.ru/~topbot/p154222439.htm?oam#more1