Previous Entry Share Next Entry
РУССКАЯ ЦЕРКОВЬ ПЕРЕД ВЫЗОВОМ ПРОТЕСТАНТИЗМА
boris_yakemenko
("ЦЕРКОВЬ НА ПЕРЕЛОМЕ" ПРОДОЛЖЕНИЕ)

Теперь необходимо сказать о проблемах, касающихся прежде всего Русской Православной Церкви. Для понимания общей ситуации уместно провести аналогии с западной Европой рубежа XV-XVI вв., то есть периода формирования предпосылок и начал протестантизма, ибо именно там мы увидим множество параллелей нынешней ситуации в России.
Начать стоит с того, что новый тип религиозности начал складываться задолго до Лютера и совпал с возникновением или окончательным утверждением трех «поворотных кругов» не только западноевропейской, но и мировой цивилизации. Это индивидуализм, капитализм и книгопечатание, которые ознаменовали конец средневековья и начало Нового времени, привели к рождению человека нового времени. Здесь уместно обратить внимание на точное замечание американского ученого Дж. Вейценбаума, что «печатный станок изменил мир даже для тех миллионов людей, кто, например, во времена Мартина Лютера оставался неграмотным и, быть может, никогда реально не имел дела с книгой. А какая часть той огромной массы людей во всем мире, чья жизнь самым непосредственным и драматическим образом изменилась в результате промышленной революции, практически соприкасалась с паровой машиной?»

Быстро менялось религиозное сознание и религиозная жизнь, ознаменовавшаяся утверждением евангельских ценностей в повседневной жизни. Все знали, как вести себя в церкви на службе, но как быть христианином в повседневной жизни толком никто не знал, ибо большинство латинских схолий описывало в качестве жизненного ориентира для человека из мира повседневности аскета-подвижника, удалившегося от мира, человека, живущего не в миру, а в монастыре. И центр христианской жизни начал сдвигаться из монастырей на крестьянские поля, в мастерские и на торговые площади. Мирская деятельность становилась одним из важнейших аспектов учения об искуплении. В общественном сознании все прочнее утверждается мысль, что благочестивый труд, обустройство окружающего пространства и есть посильное служение человека Богу, деятельное исповедание, способ самоутверждения, испытание прочности связи между Богом и человеком. Впоследствии это представление станет одной из главных протестантских доктрин. Эта доктрина активно питалась и «продуктами разложения среды», тем, что Церковь, никогда не сталкивавшаяся с серьезной критикой в свой адрес, накопила множество проблем духовного и экономического плана. Епископы и аббаты годами не посещали свои дицезии и монастыри, сосредотачивали нескольких церковных бенефициев в одних руках, погрязали в роскоши. Возникло множество других несоответствий жизни и идеи, слова и дела. Одновременно возникали новые формы собственности, товарно-денежных отношений, у людей появлялись новые возможности для самореализации. То есть жизнь менялась в основе. Социальные пороки и, главное, попытки сохранять, не замечать их на фоне этих перемен выглядели не просто более выпукло и рельефно, а воспринимались общественным сознанием как попытка удержать прошлое в ущерб настоящему и будущему, поскольку любые накопления всегда отражают стремление остановить или замедлить время, проекцию прошлого на грядущее.

Данные западноевропейских источников того времени, на первый взгляд, свидетельствуют о резком умножении церковных злоупотреблений. Однако внимательный анализ этих источников убеждает в том, что злоупотреблений не становится больше, но меняется отношение к ним. В первой половине XV в. миряне не доносили о случаях конкубината священников, но теперь они делают это гораздо чаще. Нравственность и моральный облик духовенства становится существенным социальным вопросом, который все чаще ставится публично и в открытую обсуждается. Отказ от примирительного отношения к злоупотреблением стал следствием роста и усложения христианского сознания. Для Европы второй половины XV столетия характерно появление «нового благочестия», которое распростанялось среди мирян благодаря оживлению и актуализации проповеди и чтению небольших трактатов, написанных простонародным языком (самый знаменитый из них хорошо известен – этот трактат Фомы Кемпийского «О подражании Христу»). Следствием стало особое, обостренное отношение к греху и стремление к покаянию и очищению, о чем свидетельствует бурный рост тиражей книжечек с перечислением смертных грехов, отмечавшийся в первой половине XVI в.

Парадоксально, но факт – значительной части европейского общества была мало знакома Библия. Анализ скрипториев многих французских монастырей, проведенный исследовательницей Н.Лэметр, показал, что на 1000-1500 религиозных и богослужебных книг, числившихся в тех или иных скрипториях, приходилось всего 4-5 экземпляров Библии. В результате в начале XVI в появляются кружки библеистов Эразма Роттердамского и Жака Лефевра д Этапля, на собраниях которых главный вопрос был о понятности текста Писания. В процессе обсуждения этого вопроса естественным образом возникла дилемма: если текст не понятен и нуждается в толковании, то кому это толкование можно доверить? Человеку или Церкви? Индивидуальному разуму или коллективному сердцу? Результатом стало возникновение конфликта между индивидуальным и церковным, который подпитывался слабеющими позициями Церкви и утверждением индивидуалистических тенденций в общественном сознании. Все это накладывалось на эсхатологические ожидания, значительно усиливавшие и обострявшие религиозные и связанные с ними социальные конфликты, а нередко и обусловливавшие их, что хорошо показал Ж.Делюмо в известной книге «Ужасы на Западе».

Закономерно, что догматические основания Католицизма, а в особенности его обрядовые формы (паломничества, богослужения, почитание мощей святых и священных реликвий) именно в это время начали дискредитироваться, ядовито высмеиваться и в результате были удалены из практики Протестантизма. В «Апологии аугсбургского исповедания» Лютера, а также в «Шмалькальденских артикулах» открыто говорилось о том, что «папская месса является великой и ужасной мерзостью, поскольку она … была ранее главным и наиболее благовидным из всех папских идолопоклонств… Ведь это чистейшее человеческое измышление, не заповеданное Богом, а всякое человеческое изобретение мы можем оставить. Она является делом необязательным, которым можно пренебречь без греха и опасений». «Паломничества установлены без Слова Божьего, не заповеданы нам, и не являются обязательными, поскольку мы можем обрести все это лучшим образом, и можно оставить эти паломничества без греха и опасности». «Святые мощи, которые породили столь много лжи и шуток…, что даже дьявол потешался над этим мошенничеством, следовало бы давным-давно осудить, даже если бы в них и было что-то доброе… Они не заповеданы и потому являются совершенно излишними и бесполезными». «Святость состоит вовсе не в ношении стихарей, тонзур, длиннополых мантий и других обрядах, выдуманных ими, вопреки Святому Писанию, но святость заключается в Слове Божием и истинной вере». Результатом всех этих процессов стала Реформация, религиозный раскол, разделивший не только Церковь – разделивший эпохи.

Сегодня Россия стоит перед таким же масштабным, поворотным цивилизационным выбором, обозначенным теми же самыми «поворотными кругами», как Западная Европа на рубеже средневековья и Нового времени. Для того, чтобы понять, почему это происходит именно сейчас, стоит обратиться к примерам, приведенным М.Гаспаровым в своих «записных книжках». Когда А.Н.Островскому сказали, что «Грозу» перевели во Франции, он удивился: «Зачем? Для них ведь это XIV век». Стивен Грэм, английский славянофил, исходивший в XIX в. пешком Россию, восторгался: «Там все - как у нас при Эдуардах», то есть тоже в XIV веке. С тех пор прошло сто с небольшим лет, что означает, что мы как раз достигли конца XV- начала XVI столетия, то есть времени грандиозных перемен, через которые Западной Европе пришлось пройти пять столетий назад.

Данный любопытный пространственно-временной парадокс, отсылающий нас еще к неисследованным «Школой Анналов» глубинам «коллективного бессознательного, может в любом случае послужить основой для более серьезных наблюдений. Наблюдений за знаковыми историческими совпадениями между началом Реформации в Европе и нынешним временем в России. В каких точках скрещиваются исторические пути Европы начала Нового времени и России начала нового времени? И что из этого следует?

Прежде всего, в идеологии индивидуализма, впервые в истории свободно и беспрепятственно распространяющейся и настойчиво утверждающейся в общественном сознании. Не случайно уже не первый год на самых видных местах в книжных магазинах Москвы лежат книги уже упоминавшейся Айн Рэнд – одной из самых вульгарных «магдалин» западного эгоизма и индивидуализма.

Второе – это свободно утверждающаяся система капиталистических отношений и сопряженных с этим перемен в отношении к деньгам, их обладанию и их обладателям, а также неразрывно связанных с этим новых качеств жизни. Строятся новые социальные и политические связи, требующие более «гибкой» морали, способной переступать через многие прежние запреты, не обуздываясь совестью.

И третье – это Интернет-революция, информационный прорыв, сравнимый по своим культурным и социальным последствиям с изобретением книгопечатания. Как тогда, так и сейчас произошел резкий скачок скорости распространения информации, а также возможностей ее тиражирования, что вовлекло в информационный обмен огромное количество людей, прежде находившихся в стороне от этих процессов.

Здесь стоит сделать небольшое отступление. Пять столетий тому назад рост количества печатных книг оказался прямо пропорционален росту желающих выучиться грамоте, поскольку книги теперь гораздо чаще попадались на глаза, и заметно росло их влияние. Сейчас рост сетевых возможностей прямо пропорционален росту количества людей всех возрастов, стремящихся овладеть максимально большими возможностями Интернета. И как тогда, так и сейчас это привело и приводит к падению «элитарного уровня культуры», к вынужденной необходимости обслуживать большое количество людей, что неизбежно приводит к упрощению и примитивизации. В свое время специалисты по истории русской книжности обратили внимание на то, что в XIV-XV вв. (время рукописной книги) на Руси читали и переписывали в основном серьезную святоотеческую литературу, как, например, Ефрема Сирина или Иоанна Златоуста. То есть уровень интеллектуальных запросов был очень высок. А в XVII в. (время активного распространения печатной книги) наиболее широкое распространение получили «Прологи» - житийные сборники, своеобразные духовные энциклопедии, содержащие кроме житий только выдержки и отдельные поучения из наследия святых отцов. Примерно так же, как сегодня наиболее распространенным чтением становятся не серьезные сочинения, а сборники афоризмов, «вся русская литература в кратком изложении» и «Википедия».

То есть Россия сегодня переживает свое вхождение в «новое время» и все мы являемся свидетелями рождения «нового человека». А это означает, что Россию, возможно, ждет и своя Реформация, настойчивые и насильственные попытки осмыслить происходящее в новой религиозной реальности и примирить эту реальность с Богом в рамках новых религиозных или квазирелизиозных доктрин.

Сходство некоторых процессов мы уже сегодня можем видеть на целом ряде примеров. Например, в обществе активно утверждается вполне протестантское отношение к повседневному труду и в целом к повседневной жизни, как служению Богу «на всяком месте» (или подменяющему Бога абстрактному «добру» или «счастью»), не требующему ни обрядового исповедания, ни посещения храма, ни молитвенных правил. Прямым следствием этого становятся очень распространенные разговоры о «Боге в себе», «Боге в душе», о том, что просто «достаточно верить», «жить честно», «творить добро» и «никому не делать зла» и т.д. Кроме того, подобная протестантская идеология, ставящая во главу угла заботы Марфы, а не Марии, меняет сознание и многих в той или иной степени воцерковленных людей, которые начинают ждать от Церкви, что она будет предстательствовать за них на бытовом уровне, помогать решению повседневных вопросов. Заступничество воспринимается как предоставление комфорта и гарантий. И если Церковь по любым причинам этого не делает, то она этими людьми начинает восприниматься, как неспособная предстательствовать вообще. То есть не способная спасать.

Логическим продолжением этого тезиса является меняющееся отношение к духовенству, обостренное восприятие его грехов и недостатков, нередкое стремление сознательно концентрироваться только на этих недостатках. Преувеличенное внимание к внутренней жизни Церкви и духовенства мы видим, прежде всего, со стороны тех групп общества, которые, в основном, сформированы Интернетом. Особенность мировосприятия этих людей состоиот в том, что эти люди привыкли к мнимой конкретике. Принцип детерминизма для них непреложен. Массовому интернет-сознанию необходимо быстро и четко, не оставляя времени для сомнений и раздумий, найти простое объяснение любому самому сложному явлению. Лучше всего для этой роли подходят универсальные штампы. «Массовый энтузиазм приговаривает наш мозг крутить одну и ту же пластинку штампованных убеждений, - пишет М.Кантор. - Даже если это антитоталитарная риторика, от однообразного использования она становится клишированной - то есть тоталитарной по сути. Мы высказываем «убеждения», выработанные спящим сознанием, и это так похоже на подлинные убеждения». Многовариантность ответов исключена, как в школьном тесте. Поэтому на каждый вопрос дается единственный простой ответ. «Поп–жирный–богатый–жадный-безблагодатный», «Патриарх–роскошь–часы–пыль-недостойный», «верующий-плохо одетый–зашоренный–реакционный–отсталый-лишний». Никакая метафизическая реальность в эту схему не вмещается по определению, тире между словами ничем нельзя заменить.

Итог закономерен. Качества Бога, Его чистота и всесильность для такого сознания являются абстракцией, а вот личностные качества священника – конкретикой. И как в эпоху Реформации на Западе, когда, как уже говорилось, стали пристально следить за моральным обликом священника, сегодня у нас в подробностях обсуждаются одежда, аксессуары, образ жизни духовенства. Следствием этого становится следующий шаг. Аксиому «личность тайносовершителя не влияет на благодать Духа Святаго, данную в таинстве Хиротонии», сегодня все чаще требуют доказывать. А пока она не доказана, формируются огромные группы самых разных людей, среди которых немало и верующих, которые ищут «благодатных батюшек и старцев» и стороной обходят «безблагодатные храмы». Внешний вид священника, его моральный облик, образ жизни становятся в общественном сознании серьезным препятствием на пути к храму.

Можно также обратить внимание на то, что как тогда, так и сейчас Библию, к которой обращаются во вторую очередь (в первую – к «душеспасительным» простеньким книжкам) активно толкуют в Интернете. То есть приспосабливают к пониманию людей, для которых Библия, как для средневековых ремесленников и мастеровых, слишком сложна. Ведь всякое толкование есть упрощение. Симптоматично в прошлом году выходит новый перевод Библии на русский язык (то есть происходит упрощение текста), обьявленный масштабным культурно-религиозным событием. Можно вспомнить, что Лютер в разгар реформационных процессов (в 1522 г.) так же начал перевод Библии на немецкий язык («Сентябрьская Библия»), которая вышла в 1534 г. Примерно в это же время в Европе начались активные переводы Библии и на другие национальные языки.

Тогда менялось отношение к грехам – меняется оно и сегодня, тогда активно распространялись книжечки с перечислением смертных грехов, распространяются и сейчас. Сегодня мы видим, как составляются чины «всенародного покаяния», проводятся обряды с привлечением большого числа людей. Вал разноообразных разоблачений в СМИ, касающийся всех, есть вульгаризированное продолжение этого процесса очищения, версия- light для обывателя, поиск правды, борьба за «идеального человека». Стремление к очищению и покаянию пронизывает обе эпохи. Критическое отношение к себе заставляет критически относиться и к окружающей действительности, приводит к переоценке ценностей, вновь становится слышен призыв архиепископа реймского Ремигия, обращенный к королю Хлодвигу в момент крещения: «Поклонись тому, что сжигал, и сожги то, чему поклонялся». Хорошо известно, что многие люди, следующие этому призыву в наши дни, считают, что очистившись, они не могут вернуться в Церковь (или просто придти к ней), ибо ее очищения не произошло. И хотя такое понимание в корне ошибочно, это не отменяет того факта, что эти люди, ощущающие себя «новыми людьми» (о которых шла речь выше), начинают искать «чистую Церковь», «новую Церковь», Беловодье, град Китеж. А это означает, что они пойдут за каждым, кто ответит их ожиданиям. Как ответил Лютер, а затем и Кальвин в XVI столетии.

Сходство западноевропейских реформационных процессов и сегодняшней российской реальности можно видеть и на примере дискредитации святынь. Значительная часть нынешних антицерковных и в целом антиправославных нападок и провокаций (включая недавнюю выходку в храме Христа Спасителя) прямо или косвенно направлены на десакрализацию или полное уничтожение священного пространства, превращению его в профанное, что показывают, если так можно выразиться, «дискуссии» в Интернете и на страницах печатных СМИ. Участники провокаций и их союзники настаивают на том, что в храме можно делать что угодно, что «церковь не священное место», а иконы это «раскрашенные доски». Более искушенные «интеллектуалы» пытаются «развенчать» и десакрализовать Благодатный огонь или Пояс Богоматери – святыни, являющиеся в наш секулярный век серьезными аргументами в пользу Православия. Здесь мы наблюдаем циклический процесс. Их развенчание, с одной стороны, есть естественное следствие секуляризации общественного сознания и современной культуры, с другой стороны служит ускорению процесса этой секуляризации.

Обращаясь к предыдущему опыту, можно напомнить, что схожая ситуация была во второй половине XIX столетия, именно в тот момент, когда Россия после манифеста 1861 г. вступила в новую полосу развития. В тот момент в русском обществе активно распространяются идеи рационализма, скептицизма, проникающие и в церковную среду, в богословие, в духовные школы (влияние этих идей можно видеть, например, в работах церковного историка Е.Голубинского, трудах П.Н.Милюкова и т.д.). В связи с этим закономерно умножались попытки пересмотреть основные вероучительные и догматические принципы, всю историю Церкви с точки зрения рационалистического и материалистического мировоззрения. В рамках этого процесса была закономерно поставлена под сомнение подлинность и сакральность Святых Мест в Палестине (а вместе с этим и событий, связанных с ними). На Западе, например, где идеи рационализма были укоренены более серьезно, некоторые ученые, такие как Л.Ноак, вообще пришли к выводу, что Палестина не была Святой Землей и что все священные события происходили в Ливане. Вольно или невольно, но и таким образом тоже подготавливалась почва для воинствующего атеизма, который от отрицания неизбежно перешел к уничтожению. Поэтому становится понятным, почему именно сегодня опять начались эти процессы.

Чем это грозит? В процессе десакрализации религиозного пространства и святынь (имеющей глобальный характер) вместе с удалением или развенчанием святынь, заменой паломничества на туризм, подменой благоговения любопытством, неизбежно развенчивается или удаляется опыт миллионов верующих. Однако это не единственное следствие. Десакрализация святынь неизбежно ведет к глобальной десакрализации культуры, ее явлений, артефактов, институтов. Музеев и отдельных памятников, библиотек и книг, могил и культуры в целом, которая, как известно, неразрывно связана с понятием «культ» в самом широком смысле. Музеи с времен французской революции задавали планку человеческой культуры, демонстрировали уровень и фундаментальность достижений науки. Музейная экспозиция выстраивалась так, чтобы человек усваивал те или иные знания, эстетические нормы, ценностные установки, развивался и совершенствовался. В музеях оседало лучшее из того, что было порождено человеческим опытом, гением, культурой и поэтому и в наши дни слово «Лувр» безусловно связывается в сознании с Леонардо, но не с Дюшаном. «Десакрализация» музеев ведет к тому, что музей из обители культуры становится местом развлечения, набором случайных, необычных, ненадолго привлекающих внимание вещей, куда нетребовательные граждане, по точному выражению Саши Черного, ходят «за полтинник щупать за бока вечность». Или же вообще местом проведения перформансов, организации инсталляций, разрушающих или выворачивающих наизнанку музейное пространство, наполняющих его гулкой бессодержательностью и архетипической пустотой.

Как писал искусствовед Жан Клэр, «мир созерцает себя именно из храма. Боги не только защитники границ, они также хранители формы». То есть отказ от сакральности, границ, форм, обезбоживание пространства храма (а за ним и любой его тени, как, например, музея), приводит к тому, что космос сменяется хаосом, энтропия вытесняет порядок, прежде всего, в сознании. Храм, в котором пляшут и беснуются или в котором хранится картофель, не становится в общественном сознании танцполом или овощехранилищем. Он остается храмом, сакральность, неприкосновенность которого становится рельефнее, воспринимается острее от соприкосновения с иной реальностью, с тем, что в нем не может происходить.

Чем это может завершиться? Есть примеры. Во многих западных странах в Протестантских церквях процесс десакрализации священного пространства удалось довести до логического конца. Войдя во многие протестантские храмы, не каждый человек поймет, что находится в сакральном пространстве, в месте, где встречаются Бог и человек. Отсутствие изображений, традиционной планировки, современная архитектура, свободное поведение прихожан неизбежно делают этот храм (вернее, тень храма), пространством, где может происходить практически все, что угодно. И происходит. Разумеется, есть формальные запреты на те или иные формы эпатирующего поведения в таких «храмах», но такие запреты, скорее, являются продолжением общего стремления к порядку и предсказуемости в обществе, нежели желанием защитить пространство храма, в котором нет святынь. Ведь там все равно уже нечего защищать.

(окончание следует)

?

Log in

No account? Create an account