Previous Entry Share Next Entry
ПОПРАНИЕ ЛИБЕРАЛЬНЫХ СВЯТЫНЬ
boris_yakemenko
Радио «Эхо Москвы» всегда славилось жесткой либеральной цензурой, которая, как уже давно было доказано, абсолютный рудимент цензуры советской. То есть любое явление, которое освещается на этом радио, оценивается не по объективным критериям политической целесообразности, социальной востребованности или художественной или эстетической ценности. А оценивается исключительно в амбивалентной координате «угроза - поощрение» либеральной венедиктовской корпорации. То есть то, что в той или иной степени соответствует взглядам Венедиктова и компании (или их друзей и покровителей) объявляется нужным, важный, успешным и прогрессивными требует поддержки. Все же, что идет вразрез с эстетическими представлениями или политическими пристрастиями этой очень узкой группы выходцев из девяностых, немедленно объявляется скверным, продажным, убогим, некачественным и требует проклятий. Причем характерным признаком ангажированности, неспособности объективно оценивать те или иные художественные или политические события является перенесение в споре центра тяжести с произведения или явления на автора, переход на личности. Одним примером этому является знаменитое хамство ведущих «Эха» во время дискуссий с теми, кто звонит на радио. Другим - отношение к литературе.

Напомним, что некоторое время тому назад ведущая «Эха» Ларина публично ругала и швыряла на пол книгу, причем когда ее спросили в Твиттере, «за что вы так эту книгу, она честно ответила «понятия не имею. Я не читала». Так о чем была эта книга? А называлась она «Радуга для друга» и в ней от имени собаки-поводыря, лабрадора Трисона, рассказывается о жизни и проблемах незрячих детей. Книга получила множество премий и положительных отзывов критиков, но самое интересное то, что написал ее тринадцатилетний подросток Миша Самарский, который очень давно занимается проблемами незрячих детей, создал фонд, добился законодательных поправок. Так за что Ларина швыряла книгу для незрячих детей, которую она не читала (помните про Пастернака? Все возвращается). Всего лишь за то, что Самарский хорошо отозвался о Медведеве, который тогда был президентом. И за это немедленно был внесен в черные списки «Эха».

И вот история продолжается. Помимо Лариной на «Эхе» есть штатный «литературный критик» Александров. Задача его такая же – возвышать и хвалить все, что возвышает ценности либералов и клеймить оставшееся. И вот читаем отзыв о недавно вышедшей книге «Роман о Петре и Февронии» (с удовольствием привожу полностью). «Поначалу я не хотел говорить об этой книжке. Но потом подумал, вдруг кто-нибудь обманется так же, как и я, и решит потратить свое время на это произведение. Произведение называется «Роман о Петре и Февронии», но никакого отношения к древнерусской повести не имеет. Впрочем, дело даже не в злобно-елейном и совершенно беспомощном содержании романа. Вся книга в целом – пошлый розыгрыш. На обложке значатся имена трех авторов (что изумительно уже само по себе): Вероника Бучинская, Михаил Панаев, Владимир Скабичевский. Про Веронику Бучинскую на обороте книжки сказано, что она поэт, прозаик, драматург, автор шести книг, две из которых «Ящик наизнанку» и «Колоколологос» переведены на английский и немецкий языки. Кроме того ей же принадлежит драма «Том и Джерри». Михаил Панаев, оказывается, «филолог, литературовед, художник, автор двух сборников рассказов». А Владимир Скабичевский – прозаик, поэт и переводчик – лауреат международной премии «в области гуманитарной литературы Fictionwatcher». Чуть ниже помещены восторженные отзывы профессора Иванского Д.П. и продюсера Розварнина В.Стоит ли говорить, что все это абсолютный вымысел – от имен авторов до премии «в области гуманитарной литературы», профессора и продюсера. Впрочем, вполне возможно, что все эти люди и явления настолько уникальны, что интернет о них глухо молчит. Вероника Бучинская, Михаил Панаев, Владимир Скабичевский. Роман о Петре и Февронии. – М.: КругЪ, 2012. – 472 с».http://www.echo.msk.ru/programs/books/939744-echo/#element-text

Отзыв замечательный и характернейший (и рекламный, безусловно). Узнали ли вы что-нибудь из него о книге, ее содержании? Нет, поскольку Александров ее, конечно же, целиком не читал. Но, видимо, в том, что он успел прочесть, его что-то очень раздражило. Отсюда бессмыслица про «злобно-елейное и беспомощное» содержание романа. Содержание не может быть «злобно-елейным», таким может быть стиль. А с другой стороны, и таким он быть не может, ибо либо одно, либо другое, но не «злобно-добрый». Что такое «беспомощное» содержание и в чем оно противоречит «могучему», «исполинскому» содержанию? А «пошлый розыгрыш» напрямую отсылает нас к «пошлой роскоши» особняка И.М.Воробьянинова в Старгороде. Конечно, если «розыгрыш», то непременно «пошлый», если «холодное стекло», то непременно «прижался горячим лбом», если «побледнел», то обязательно «как стена». Высокий, не пошлый и не банальный стиль либеральной критики.

А дальше Александров, не сказав ничего о романе, обрушивается – правильно – на авторов. Которых, якобы, нет, потому что их нет в Интернете. Это такой усовершенствованный цифровой эпохой материализм – верю только в то, что есть в Интернете. Я в Интернете – следовательно я существую (Interneto ergo sum). Позвонил своему приятелю, который с Бучинской то ли учился, то ли просто был знаком, попросил передать, что по мнению «Эха» ее не существует. Он нашел ее (она сейчас живет в Австрии), позвонил, дал ссылку на «Эхо», сказал, что она очень веселилась и восприняла это, как знамение, что будет жить долго. И уж конечно Александров знает весь профессорско-преподавательский состав российских ВУЗов, а также поименно всех продюсеров, чтобы и Иванскому и Розварнину уверенно отказать в праве на существование. Надо бы их поискать и обрадовать, чтобы тоже жили долго.

Итак, почему же Александров запрещает всем читать эту книгу, подвергает ее цензуре, ничего о ней не сказав? Если нельзя проклясть авторов, их надо отменить, но если невозможно уличить их в контактах с Путиным или Медведевым, значит что-то не то в содержании. Открываем и понимаем, что Александров не случайно ничего не сказал о самой книге. Потому что она в первой части о них. О либералах, об их «ценностях», об их «великих писателях» - порнографе Сорокине, Пелевине и многих других, на возвеличивание которых Александров в свое время потратил массу сил. Обо всем том, что они любят.

Пробежимся по содержанию. В первой части романа речь идет о жизненном пути писателя «Сокорина», а также его друзей «Велявина», «Дорофеева», «Грибова», «Дыбкова» и пр. (понятно, кто это), о том, как Сокорин поднимался и как, наконец, дошел до вершин своего туалетного творчества. Написано очень легко, ярко, с хорошим и редким в наши дни юмором, подчеркивающим гротеск некоторых сцен. Есть изумительные фрагменты. Вот к заболевшему Сокорину прилетает херувим с говорящей фамилией «Швыдкий» (пришлось сканировать фрагменты, так как текста в Интернете действительно нет).

«Сокорин… открыл глаза и уставился в потолок. Комната была в негромких причудливых пятнах от платка, словно солнце светило в окно, закрытое витражом. Сокорин внимательно посмотрел, как в разноцветном сумраке где-то вдали шевелятся пальцы ног, образуя бугры на одеяле, поднял глаза и тут увидел, что в дальнем темном углу под потолком что-то заворочалось. Удивленный, он вгляделся, услышал легкий шорох, затем высунулось нечто, похожее на два крыла, и вдруг небольшой херувим вспорхнул и беззвучно, как летучая мышь, закружил по комнате. Сокорин вздрогнул и остолбенелыми глазами начал следить за замысловатым полетом, отчетливо различая кроме многочисленных крыльев лысую, круглую, улыбающуюся голову и даже воротничок костюма с узлом галстука. Самого костюма (также как и всего тела), как и положено, не было. Наконец, описав широкий круг, херувим весело сделал горку, спикировал и затрепетал в воздухе на одном месте над спинкой кровати.
- Здравствуйте, - приятным голосом поприветствовал Сокорина вежливый херувим, круглое лицо его замаслилось, и он отрекомендовался: «Швыдкий».
- Швыдкий? - удивился Сокорин.
- Ну да, а что? - сразу обиделся херувим, - есть архангелы Михаил, Гавриил, Иегудиил, Уриил и прочие, а я вот херувим Швыдкий. И не понимаю, что в этом такого…
- Такого ничего, - нажав на первое слово, поспешил унять ранимого небожителя Сокорин. Надо же, какой нежный. Ничего уж и спросить нельзя.
Тем временем херувим успокоился и задумчиво пролетел взад-вперед над спинкой кровати.
- Присаживайтесь, пожалуйста – вдруг опомнился Сокорин и метнул по сторонам глазами в поисках стула, но был остановлен вежливой и снисходительной репликой.
- К сожалению, не могу.
- Вы плохо себя чувствуете? Вам помочь? – озабоченно спросил Сокорин.
- Да не на что, - сдержанно произнес херувим вполголоса и поджал губы.
- Как? Ведь стул же есть.
- Да при чем здесь стул??? – взорвался херувим, картинно перевернулся в воздухе и, театрально выпучив глаза, выразительно взглянул Сокорину в лицо, - простите, но хоть глупость и Божий дар, нельзя же им так злоупотреблять.
Неожиданная резкость подействовала на Сокорина освежающе. Он вдруг все понял, побагровел и стыдливо кашлянул. У пришельца действительно не было ничего, кроме крыльев и головы и навязчивое предложение стула было не только излишним, но и, прямо сказать, не слишком деликатным. Не зная куда девать глаза, он отвернулся и начал ковырять кусок отклеившихся обоев».

Дальше херувим объясняет, как писать и торговать произведениями, а также представляет «необычную и нетрадиционную» оперу. А вот рецепт успеха, преподносимый светским бонвиваном Луковичным Сокорину:
«Впредь, Володя, - строго заметил Луковичный, - будь решительней. И проще. Есть единственный безошибочный индикатор, определяющий отношение человека к жизни – это критерий «нравится» или «не нравится». «Мне нравится» или «мне не нравится», а не дяде Ване, тете Клаве или девочке Марусе. Нравится – хорошо. Не нравится – плохо. Нравится – бери, работай, действуй, добивайся. Не нравится – к черту. Нравится Клава – бери и владей. Перестала нравиться – чувство локтя меняешь на чувство колена и даешь пинка. Никаких самоограничений и долговых расписок. Кстати, и в писательстве то же самое. Решил стать писателем – стань. Ни на кого не обращай внимания. Пусть говорят что хотят. Плюнь им всем в рожи. Пойми, что ты можешь писать как угодно – руками, ногами, боками и что угодно. Стихи, прозу, верлибром, ямбом, хореем, дактилем и птеродактилем. Белым стихом и стихом синим в белый горох, как галстук у Ленина. Главное - собери вокруг себя шавок и пусть они тявкают на каждого, кто попытается пикнуть. Не стесняйся называть себя гением, талантливым, уником, всовывай им себя – один раз, другой, третий. На четвертый сожрут. А кто против – трави этих гадов беспощадно. Сразу заяви, что все, кто тебя не читают и критикуют отсталые и темные. Создавай круг своих, воспитывай, прикармливай. Подсядут на тебя - дело пойдет. А потом, через пару-тройку книг достаточно будет имени на обложке, а не что под ней. Можешь вообще пустые листы в обложку всунуть – увидишь, как запоют «ах, гениально», «ах, оригинально», «ах, нетрадиционно», «что он хотел этим сказать?». Пусть толкуют. Почитаешь отзывы - обхохочешься. В общем, гений всегда гений, а это значит что всегда прав, а кто не понимает… ну и далее по тексту. Вот так».

А вот Сокорин является за поддержкой к Макару Гульману (догадайтесь сами, кто это)
«Сокорин поднялся по шатучей лестнице старого подержанного дома и попытался позвонить в дверь, надавив в полумраке на кружочек на месте звонка. Ничего, как и следовало ожидать, не произошло, и Сокорин аккуратно постучал. Дверь открылась тут же, словно кто-то стоял за ней и он вошел в полуразрушенное помещение. Кругом лежали кучи битого кирпича, под ногами хрустела штукатурка, в стенах, исписанных популярными словами и грубо заляпанных первобытными фигуристыми женщинами и интимными частями тела, зияли черные дыры. Кое-где между ними висели обрывки не то ткани, не то бумаги, на которых было нарисовано. Стояли помойные ведра и корыта с хламом, банками и обрывками сигаретных пачек. Прямо под ногами Сокорина лежал дохлый кот, тускло освещаемый из под газетного абажура пыльной засиженной лампочкой. В ее мутном свете Сокорин не сразу разглядел самого Макара Гульмана, который, деликатно улыбаясь, стоял поодаль и ждал, пока у гостя улягутся первые впечатления. Приглядевшись, пришелец убедился, что кругловатый Гульман поразительно похож на того самого кота, который лежал на полу, только бородатого, поседелого и в копеечных очечках. Черное нечто с белой грудью облекало его квадратную, похожую на мишень, фигуру. По спине Сокорина словно посыпался ледяной горох.
- Здравствуйте, - сказал он, пересиливая страх и осторожно протянув хозяину руку, - мне рассказывал о вас Грибов. Простите, что отрываю в такой неудобный момент, - продолжал он, оглядываясь, - у вас ремонт, а тут я не вовремя.
- Что вы, что вы, что вы, - заурчал хозяин, ухватив Сокорина за руку и увлекая за собой, - вы вовремя, вовремя. Вы, наверное, не поняли, - он рассмеялся, - сразу видно человека без опыта. Неужели Грибов вам не пояснил. Здесь никакого ремонта нет. Все в полном порядке.
- Как? – изумился Сокорин, обводя рукой погром, - а… а…
… А это, - помог Гульман. – это готовая к отправке выставка. Вот там, - он показал вдаль, - ряд полотен нового, очень яркого, художника «ЯВК - ястребиный взор крота», под ними артефакты моего старого знакомого Зачем – очень сильно, чуть левее художественный некрофоб Грач Осиянный, потрясающая вещица, вот там на трубе такое рваное – это эссенция Петрилы Тапкина, его лучшая штучка (долго сопротивлялся, но все таки дал на выставку) и, наконец, вот эти три ведра – это (он понизил голос) знаменитый Трактиров. Прискакал ненадолго оттуда. Три месяца работал. Рвут с руками, очередь стоит, каждое ведро три тыщи баксов, но для меня сделал исключение и дал выставить. Себе в убыток. Гений самопожертвования.
- Гм, - Сокорин ошалело покрутил головой, - а … вот это? Тоже?
Он показал рукой на оскалившего зубы кота.
- Ну конечно, - залился хозяин, - конечно. Какой вы смешной. Тут каждый элемент является частью огромной системы. Моей системы. Системы современного искусства. Я живу в искусстве двадцать четыре часа в сутки. Иду по улице, а голова работает, смотрю по сторонам. Кругом артефакты, явления, озарения, модели, инсталляции, флуктуации искусства. Кот – сокровище. Увидел – вцепился. Вез через всю Москву. Ведь вы представляете, что это такое. Смерть, маленькая ужасная смерть ехала со мной в пакете, а никто даже не догадался, не понял, не осознал, рядом с чем он находился. Смерть и ее повелитель, укротивший и оседлавший ее пакетом, стреноживший и подчинивший общему грандиозному замыслу. И сегодня смерть – часть моей грандиозной картины искусства. Вы вряд ли меня поняли, - вдруг вернулся он из инфернальных глубин на землю, - до этого нужно дорасти, дозреть, нужно осеменеть и тогда вы сможете видеть суть вещей, явлений, форм и уйти оплодотворенным. А пока что вы видите только кота.
- Это… это так необычно, - кое-как произнес Сокорин, испугавшись осеменеть и потянул носом в сторону кота, - такие оригинальные картины. Вот эта… что на ней нарисовано? Мне плохо видно, - нашелся он, встретив насмешливый взгляд Гульмана.
- Какая у вас архаичная терминология, - опять улыбнулся Гульман, - «нарисовано», «картина». Еще вспомните «мольберт», «кисти», «набросок». Какой-то каменный век. Это все равно, что сказать бывалому моряку, что корабль «плывет». Современному художнику, дорогой мой, - со значением сказал хозяин, подняв палец, - уметь рисовать даже как то неприлично. Мы творим, нами владеют озарения, мы переносим на любой материал свои сиюминутные впечатления. Есть материалы, есть субстанции, есть композиции, есть алогичное ускользание реальности в сферу внечувственного, запретного, нижепоясного, а вы «картина», «рисовать». Смех и только».

А вот мы добрались и до того, что возмутило Александрова больше всего – до его конторы: Грибов объясняет Сокорину секрет успеха:
«Главное – не останавливайтесь, как можно больше напора и уверенности в своей правоте. Кстати, имейте в виду: любой неприятный или не имеющий ответа вопрос о вашем непростом творчестве – провокация отдельных лиц и организаций, стремящихся затоптать ростки культурной свободы в нашем обществе. В крайнем случае проконсультируйтесь на этот счет на радио «Лесное эхо» или в Пенсил-центре. Вам обязательно надо туда вступить – мало ли что. Если вдруг кто-то на вас наедет, они сразу и все вместе кинутся на негодяя. Кстати, им регулярно из-за бугра присылают бабки, может что-нибудь и отломится. И, кстати, договоритесь на «Лесном» об интервью – этот, их самый главный, самый гл… черт… вот забыл… ну, в общем… с лошадиной мордой и головой, как ударенная током метла гастарбайтера. Он нас любит».

А вот, похоже, в монологе Сокорина мелькнул и сам Александров:
«Нашими книгами завалены магазины, каждая самая случайная наша писанина уже без нашей помощи и участия сама превращается в событие. Вы только посмотрите, - он взмахнул несколькими измятыми листами, - во всех газетах, на всех углах о нас, о нас, о нас. Вот они – Вознесенский, Лесин, Пирогов, какая-то уродская Кучерская, Алексеев, Зайцев, Шевелев, Александров, Кочеткова, Юзефович – десятки, сотни имен и все пишут о нас и только в восторженных выражениях. Вот, вот, - он быстро перелистал бумажки, - минутку… я тут даже кое-что собрал… так… есть. Послушайте. Кучерская разливается весенним соловьем. «День ее выхода в свет, - приторно начал Сокорин, - это, как вы понимаете, моей очередной книги, - превратился в небольшой литературный праздник - дружный и очень серьезный». Чувствуете? А дальше-то, дальше… «Именно он – то есть я - сегодняшний властитель дум. Его новый роман свидетельствует о смене нарративной стратегии, прощании с концептуализмом, нацистской космогонии и внутреннем трагизме».
- О какой-какой стратегии свидетельствует роман?- трясясь от еле сдерживаемого внутреннего смеха и закрываясь рукой, спросил Дорофеев и глаза его стали совсем, как щелочки.
- О, о - Сокорин сунулся в листок, - о нара… нарррра… нарративной.
- Эк, куда метнула Кучерская. «Наррррррррративная». Карамба! Бык мя заклюй, гения! Рррррррррррррр! Как будто башкой по батарее. Ты хоть сам-то знаешь, что это?»
Ну, как тут можно рекомендовать такое к прочтению? Конечно, нельзя. Это теперь будет долго продаваться (и уже продается), кто-то купить, посмеется над «встревоженным веником» и остальными, что же это будет?

Однако авторам можно было и не уделять столько времени продуктам либеральной эпохи. Ибо вторая часть романа, посвященная любви Петра и Февронии, написана иначе. Глубже и серьезнее. Интересны куски о школе, в которой учился Петр. Похоже, авторам когда-то не повезло со школами и с учителями, ибо только так можно объяснить такую характеристику:
«Учитель анатомии Вероника Георгиевна всегда появлялась в классе через семь минут после звонка и отступать от этого правила себе не позволяла. Долговязая, коленками назад, как кузнечик, с длинным лошадиным лицом, она никогда не была замужем и считала это обстоятельство важнейшим условием сохранения своей вечной, непреходящей юности. Будучи последовательной в этом пагубном заблуждении, она ходила с длинными распущенными волосами, в которых блестели седые пряди и предпочитала розовые жакетики с гроздью сердечек, привязанных к поясу, плиссированные школьные юбочки выше колен, подчеркнутые ярким штрихом – малиновыми противоревматическими домашними тапками с кожаной полоской посередине. Юбочка и тапки соединялись мохнатыми бархатистыми серыми колготками, натянутыми на очень странные ноги, которые были чем выше, тем тоньше. Было похоже, что анатомия для нее – одно из средств к бесконечному самолюбованию и самопознанию, даже если любоваться приходится кишечником, а познавать процессы гормонального обмена».

Парадоксальным образом современный парень Петр оказывается в Рязани именно тогда, когда приходят монголы, то есть в тринадцатом веке. И сражается вместе с жителями города. Там же встречает Февронию, но, отказав ей в любви, оказывается вновь здесь. Теряет мать и, внемля ее еще прижизненным просьбам, отправляется в монастырь, где у монаха Иллиодора пытается выяснить, в чем именно он ошибся. И Иллиодор объясняет ему на простом примере из своей солдатской службы, как менять отношение к людям. В итоге Петр возвращается к любви, а Феврония к нему именно там, в Рязани, когда Петр пытается спасти Михалыча.
«Вдвоем, оступаясь, падая, вывозившись в грязи, они вытащили его наверх и положили на траву. - Побудь здесь, - бросил Петр, кинулся через поле к дороге и вдруг застыл – Черт! Она ведь опять… Опять уйдет… В отчаянии он сделал шаг назад, остановился, рванулся вперед и вновь замер, обернувшись. Она бежала через поле, придерживая косу, и в глазах ее он прочел тот же самый страх.
Вдвоем они вылетели на дорогу к машине. Петр плюхнулся на сиденье, завел и крикнул.
- Садись.
Но Феврония не двигалась и только со страхом смотрела на него. Проезжающая иномарка притормозила, водитель с интересом покосился на грязный окровавленный сарафан и огромную косу и прибавил газу. Машина взревела, Феврония вскрикнула и бросилась в сторону, закрыв лицо руками.
- О горе ты мое.
Петр выскочил из машины и, схватив Февронию за руку, подтащил ближе и рывком распахнул дверь.
- Садись. Садись быстрее. Да не бойся ты.
- Нет!
- Ну вот мне еще «нет»!
Втолкнув Февронию в салон, он кинулся на сиденье и рванул вперед. Девушка отчаянно закричала и уткнулась лицом в ладони, но он, не обращая внимания, крутанул по бездорожью и, остановившись, выскочил и втащил Михалыча в салон, ужаснувшись белому, безжизненному лицу. - Где тут у вас больница? - машинально крикнул он Февронии, тут же опомнился и, выехав на твердую дорогу, нажал на газ.
Через полчаса они сидели в заштатном городке в коридоре старинного, пропахшего лекарствами двухэтажного здания на кожаной банкетке. Михалыча унесли и Петр решил в любом случае дождаться хмурого уставшего человека в халате, который принимал носилки. Феврония была в полуобмороке и, прислонившись к стене, тяжело дышала, смотрела перед собой измученными глазами, медленно поднимая и опуская веки. Через несколько минут она заворочалась и глухо сказала:
- Сил нет… пахнет очень…голова кружится… Пойдем отсюда.
Они вышли на крыльцо, уселись на лавку, и Феврония бессильно привалилась к его плечу. Обняв, он положил ее голову себе на грудь и почувствовал, как пахнут ее волосы. Но не травой и цветами, как тогда, а гарью, к которой примешивался отчетливый зябкий запах земли. Он провел рукой по колючему сарафану и вздрогнул, наткнувшись на засохшее красное пятно. Феврония молча смотрела по сторонам на разноцветные дома, почти облетевшие сады, серые столбы с провисшими проводами.
- Храм, - вдруг тихим, теплым голосом сказала она, наткнувшись взглядом на красную, заросшую бурьяном церковь с прозрачным скелетом купола и обвалившейся колокольней. – Здесь тоже татары были, да?
- Да, да, - поспешил согласиться Петр, решив не погружать ее в слишком сложную даже для него историю недавнего прошлого, печальный памятник которому стоял у них перед глазами.
- А почему бросили храм? Давно ведь татары были. Вон травы сколько.
- Не нужно им ничего. Понимаешь? Не нужно! - с раздражением буркнул Петр и тут же пожалел о своей несдержанности. Но уж очень правильный был вопрос. И разумного ответа на него тоже не было. Ну, как ей объяснить, почему по всей Руси десятки лет стоят сотни брошенных, оскверненных храмов с зарастающими кладбищами отцов и дедов, а благодарные потомки, порой крещеные в этой самой церкви, сидя на соседней улице, бесконечно пьют, молотят друг друга и пялятся в телевизор.
- А это что? - девушка перевела глаза на машину.
- Это машина. Автомобиль. Мы приехали на ней, - терпеливо, как ребенку, объяснил он, понимая, что они не очень продвинулись после этого объяснения.
- Живая как будто – вдруг подумала Феврония вслух с сомнением в голосе, - но злая. Холодная. Рычит. И пахнет плохо… как мертвая. Чуть не померла я… Ты кормишь ее?
- Кормлю, кормлю, - Петр невольно улыбнулся, покачал головой и крепче прижал девушку к себе.
- Лошадь лучше. Брось ее. Давай назад на лошади поедем, а? Боюсь я.
- Хорошо, хорошо. Ты не волнуйся, - он провел рукой по волосам и косе, понимая, насколько ей одиноко и страшно, - не волнуйся. Лежи. Я здесь. С тобой».

И, наконец, финал. Убийственный для Александрова и его любимых гениев, ибо в этом финале приходят настоящие писатели, а дальше…
«- Мы вас отпустим, - тихим, тяжелым голосом сказал темноволосый, молодой, с бледным лицом, в красном мундире. - Только откройте окно.
Троица переменилась в лицах. Дыбков дробно захихикал, тряся пухлыми, обвисшими, как тесто, вылезшее из кастрюли, щеками и начал торопливо кланяться. Сокорин быстро-быстро потер руки, словно пытался извлечь из них огонь, и бросился вместе с Дорофеевым открывать окно. Задвижка щелкнула и пластиковые рамы широко распахнулись, впустив облачко белых снежинок. «Правильно, правильно, вы совершенно правы, господа - торопливо бубнил Дорофеев и кривил рот, изображая беззаботную веселость, - а то душно, мы здесь совсем запаршивели, хе-хе, свежего воздуха который день не вдыхали». Хихикнув, он повернулся к стоящим. «Ухожу, господа. Сию секунду. Еще мгновение – и меня нет. Не буду мешать». И он шагнул к темному, слитному ряду стоящих у двери.
Вошедшие не двигались. Лицо Дорофеева вытянулось.
- П-позвольте же, господа.
Повисла ужасная пауза. Дыбков и Сокорин застыли на месте. И в этот момент кто-то из стоящих четко и внятно произнес:
- Все готово. Пожалуйте на выход.
Дорофеев побледнел. Очки медленно соскользнули с носа и с легким звоном разлетелись мелкими брызгами. Руки вспотели и мелко затряслись.
- Это…э-э-э…шутка, г-господа? Шутка? – пролепетал он, невольно отступая на Сокорина с Дыбковым и тесня их к открытому окну, из которого несло тревожным морозным холодом. Почувствовав спиной ледяной край подоконника, он судорожно ухватился за него рукой и выкатив глаза, метнул взглядом в черную морозную пустоту, в которой плясала и кружилась белая снежная пыль. У него на мгновение закружилась голова, он вдруг весь ослабел и в смертельном ужасе, ничего не соображая, подался от окна, на ходу валясь на колени. «Гг-господа, я умоляю. Нет. Умоляю… Вы ведь не сделаете этого, господа… Девятый этаж… Анна Андрев… Михал Юрь… простите … это шут… мы… «, - обрывки слов потонули в тоненьком, протяжном завывании. Сокорин с исступленным взором рвал и крутил тонкую бородку.
- Пожалуйте на выход – вновь безнадежно раздалось откуда-то изнутри группы стоящих.
Дыбков, испустив несколько раз совиное уханье, в полном беспамятстве с видом человека, которому надо открыть хоть какую-то дверь, отворил дверцу платяного шкафа с явным намерением пройти сквозь него в соседнюю комнату и, как страус, сунув голову между плотно висящей одеждой, застыл. Внезапно группа людей сделала шаг вперед и жуткая, сводящая судорогой сердце, волна, исходившая от нее, отбросила приподнявшегося с колен Дорофеева и стоящего за ним Сокорина к окну. Дыбков почувствовал, как что-то ухватило его за воротник и, выдернув из шкафа, с нечеловеческой силой швырнуло под ноги Дорофееву и Сокорину. Он тяжело упал, ударившись головой о батарею и нелепо задрав ноги, тапки соскочили, один из них кувыркнулся через подоконник и исчез в снежной круговерти.
- А вы, оказывается, трусы, господа!
И стоящие сделали еще один беззвучный шаг. Бездонные черные глаза молодого в красном мундире поручика, страшные, отчаянные, врезались в Дорофеева и он, почувствовав резкую, трепещущую боль справа в груди, как будто поручик пронзил его тонкой, как иголка, шпагою. Не в силах выдержать этот взгляд, он отвел глаза и как сквозь сито увидел стоящего за ним невысокого, держащего под локоть женщину, с четко очерченными чертами лица, крупным ртом и нечеловеческой брезгливостью в бездонных, влажных, как ему показалось, восточных глазах. Заслонившись рукой от невыносимого страха, Дорофеев задохнулся, и, ухватившись за раму, отчаянным, последним усилием вытолкнул себя на подоконник. Он успел заметить, как Сокорин мягко провалился куда-то ему под ноги, но в этот момент страшные черные глаза вспыхнули, в голове Дорофеева звякнуло и зазвенело, как будто там лопнуло стекло, потолок завертелся и, сделав несколько взмахов руками, он перевалился через подоконник и исчез в ледяных черных сумасшедших вихрях. И через мгновение за ним закружился в снежных облаках вой совершенно обезумевшего, мелькнувшего черной тенью вдоль стены Сокорина. Вцепившийся одной рукой в паркет, а другой в батарею, Дыбков увидел высоко вверху, над собой, вытисненные черными тенями лица, широко раскрыл рот, скосил глаза и перед ним мелькнул бумажный самолетик с кривыми звездами, зацепившийся за край стола и вздрагивавший под резкими толчками ветра, словно пытающийся взлететь. И тут чья-то нога в старомодном башмаке с пуговицей поддела массивное тело Дыбкова легко, невесомо, как поддевают лежащую на дороге палку или тряпку и в следующее мгновение вокруг него завертелись снежинки и он увидел кружащиеся, бешено несущиеся навстречу сугробы с пересекающей их грязной, неровной колеей».

Теперь понятно, почему эта новая книга встретила такой прием на «Эхе». Авторы нарушили важнейшее правило, самочинно установленное «Эхом» и прочими. О них и их кумирах, как о покойниках «или хорошо – или ничего». Даже не просто хорошо – восторженно. Подобострастно. Недопустимо, запрещено сомневаться в том, что Быков, Сорокин и Пелевин – великие писатели, что «Эхо» - лучшая радиостанция, что «современное искусство» - самое передовое. А эти посмели. И не просто посмели, а вышли на то же поле литературы и с легкостью переиграли всех и по языку и по сюжету и по свежести и чистоте стиля. А книга – это не газета, в один день не исчезнет.

А в целом реклама хорошая. В свое время известный художник-карикатурист Б.Ефимов рассказывал, как, будучи не в силах убедить в своей значимости какого-то чиновника, в отчаянии сказал: «Да меня сам Гитлер приговорил к повешению», чем решил дело в свою пользу. Так и здесь. Если само «Эхо» сказало, что лучше не читать – значит читать обязательно. Хорошая книга.

  • 1
Надо же, какая книга хорошая. А я почему-то думала, что это просто псевдоправославная поделка. Обязательно куплю себе такую!

Нет, это совсем другая книга)) Я купил в Библио-глобусе и видел в доме книги на Новом Арбате.

День, когда наша страна избавится от этой скверны - "Эхо Москвы", - а я убежден - этот день обязательно настанет - будет для меня вторым днем рождения.

Зачем? Без них будет не так смешно жить)))

Борис Григорьевич, это же смех сквозь слезы. А клоуны всегда найдутся.

В принципе да. В цирк можно сходить.

Борис Григорьевич, больше рецензий хороших и разных. А я пошел за книжкой.)

Она стоит того. Редкий случай в наши дни.

Поддерживаю, Борис Григорьевич!

Хорошая книжка. Актуальная)) Мы еще будем к ней обращаться)

В этой книге слышен булгаковский смех. Над бездарностью, пошлостью, самоуверенностью. Но если у Булгакова Воланд со своей свитой очищает душу (оксюморон - даже дьявол тянется очистить душу любимца Главлита)Ивана Бездомного, то в книге "Петр и Феврония" это уже невозможно - и сама классика выкидывает "маститых писателей" на обочину русской классической литературы.

  • 1
?

Log in

No account? Create an account