?

Log in

No account? Create an account
Previous Entry Share Next Entry
О ДЕЛАНИИ
boris_yakemenko
"Матушка, а как Вы… как вы сами…
- Ушла?

Я молчу. Феофания тоже молчит и мне начинает казаться, что я полез туда, куда не следовало. Но вдруг она быстро начинает говорить, словно боясь, что не успеет закончить.

- Я, батюшка, из дома в монастырь убежала, когда мне еще восемнадцати не было. В храм до этого несколько лет ходила, на все службы без разбору, молилась, а все мне не хватало чего-то. Иду домой, а такое чувство, что забыла слово или имя, вспомнить не могу и от этого мучаюсь. И вот пришла как-то на службу в обычный день, а почти никого нет. Одна я, да еще несколько бабушек сзади на лавке сидят. Как вышел батюшка с Евангелием и начал читать, чувствую, как со мной делается что-то, стою, как вкопанная, не могу ни рукой, ни ногой пошевелить – Сам Господь со мной, дурой, разговаривает, ко мне все слова Его. И слышу «если кто хочет за мной идти, возьми крест свой и следуй за мной». А какой у меня крест? Торта лишний кусок не дали, вот тебе один крест. «Два» получила, вот тебе другой. Кресты то все такие… соломенные, настоящий где взять? А приду к нему без креста, просто себя притащу, возьмет, думаю, или нет? Помчалась домой, собрала рюкзак, записку начеркала, что уехала навсегда и, как преподобный Кириак, побежала на станцию, в Лавру поехала, к старцу Кириллу спросить, куда мне податься.

На четвертый день попала к нему. Народу как туча, не протолкаться, и все такую ерунду стоят спросить, что аж стыдно мне стало. Покупать шкаф или нет, заводить кота или канарейку, в институт идти или просто не работать, лечиться или так помрешь. Только я одна со своим монастырем, как блаженная. Вхожу к нему, горю, глаза поднять боюсь, а он понял все, улыбается и спрашивает: «в монастырь хочешь?» «Да», - шепчу ему, а сама ни жива, ни мертва, - куда мне, батюшка, пойти?» А монастырей тогда еще мало было. Батюшка удивился и говорит: «Тут преподобный рядом, а ты ко мне пришла. Иди к нему и спроси. А потом приходи назад, расскажешь». Вышла я сама не своя, иду в собор, ничего понять не могу. Как я у преподобного спрашивать буду? Что он мне ответит? Но ведь батюшка сказал же… Пока думала, ноги меня уже до очереди к мощам донесли и в хвост поставили. Очередь медленно идет, а я рада. Стою, прошу преподобного. Подхожу, пала у раки на колени, молю его, приложилась и спускаюсь с солеи. Вдруг женщина пожилая, что впереди шла, повернулась и говорит: «Дочка. В Толгу иди!» И тут же покраснела, смутилась: «простите, это я так… случайно …получилось». Я засмеялась и бегом к батюшке. Подбегаю, келейник узнал меня и мимо очереди ведет. Вхожу, а батюшка улыбается: «Ну, что тебе преподобный сказал?». Я в ноги ему, и смеюсь и плачу и вымолвить ничего не могу. Он меня благословил яблоком и полетела я на вокзал поезда на Ярославль ждать. Села в вагон на какое-то место боковое, улыбаюсь от счастья, как дура, уже и люди оборачиваются. Поезд пошел, я смотрю в окно и думаю – есть мне яблоко батюшкино или не есть. Если не есть, так засохнет и выбросить придется, не для этого же он мне его дал. Откусила – а косточек в нем нет! Косточек нет, отец Николай, понимаете?!

На лице у Феофании я вижу такой чистый, истовый восторг, какого не видел ни у кого уже много лет. Ее непосредственная, детская радость от переживания тех далеких дней, паузы от недостатка слов, в которые нельзя вместить чувства, так захватывают душу, что я начинаю невольно улыбаться. Она охотно откликается на мою улыбку и продолжает:

- Я много читала, оттого знала, что легко не будет и к искушениям была готова и к соблазнам. Готова была, что мать с теткой за мной приедут и за шиворот назад потащат, как Феодосия Печерского, но обошлось. Потом узнала, что они поплакали надо мною, но смирились, а отца я и вовсе не знала. В миру я одна была, ни друзей, ни подруг, а поехала в монастырь и все ждала, что встречу таких же, как я, с Богом беседующих и живущих заодно. Поезд идет, я еду и молю: «Только бы взяли. Только бы взяли, а уж Господь примет!». Приехала. Взяли. Запущено все, тюрьма рядом, разруха, крысы, черные окна, ужас кромешный. Работала по двадцать пять часов…

- В сутках то двадцать четыре, - осторожно поправляю я.

- Знаю, батюшка, знаю, - хитро прищуривается Феофания, - а я на час раньше вставала.
Она смеется. Смех у нее чистый, переливчатый, заразительный и даже если не смеешься следом сам, то, омытый им, весь как-то разглаживаешься и светлеешь. Я тоже смеюсь. Феофания вдруг спохватывается, краснеет, оглядывается по сторонам, крестится и продолжает.

- Копала, пахала, боронила, полола, месила, кирпичи клала, мешки двухпудовые в подвал таскала, красила, ремонтировала, пекла, читала, пела, вот только что не плясала. Так от корки до корки богословие труда выучила, что сейчас дай мне доски, цемент да кирпичи – в чистом поле одна что храм, что монастырь от фундамента до куполов созижду и благоустрою. Года три жила на подсобном хозяйстве в каком-то курятнике, сквозь крышу будто ракеты в космос запускали, зимой на мой топчан снег сыплется, летом дождь льется, тряпками дыры в стенах затыкала, чтобы дуло поменьше, крышу брезентом кое-как затянула. Хорошо, зимы теплые были тогда. Печка железная, натопишь, поближе ляжешь, рядом горка поленьев. Заснешь, как прогорят дрова, проснешься от холода, кинешь полено и опять спишь. Но все равно пару раз чуть насмерть не замерзла, лежу и чувствую, что все, вкушая, вкусих мало меду и се, аз умираю. Но вот не умерла как-то, спаслась. Ничего у меня не было, кроме Евангелия, Псалтыря и молитвослова, дверь на щепку закрывала. Уставала так, что летом до курятника и добраться не могла. Если издалека шла, то иной раз по дороге в траву падала и засыпала. А ела, как Антоний Великий, только хлеб с водой, да летом нарву еще чего-то, что в поле растет. В обитель только в баню да на службы ходила. Службы долгие, на кафизмах и паремиях многие садятся, а я стою, не то, что присесть – прислониться боюсь. Только сядешь или к стене привалишься, заснешь сразу. Мать через год приехала, встретились, так она только по голосу меня и узнала, выла надо мной, как над покойником. И, правда, я с ветром шатаюсь, а хорошо. Так мне хорошо, батюшка, что и выразить вам не могу.

Главное я быстро поняла. То, что не спишь и труждаешься, это как раз не страшно. Усталость побороть можно, утром рано вставать тоже можно, да и привыкаешь ко всему. Сестра Евпраксия говорила мне, что монастырь живая икона Царства Божия, но и на иконе изображают солдат, которые Спасителя распинали, а то и бесов летающих. Искушения не здесь, не в дровах, не в сорняках и не в коровах, не через них враг действует. Через людей. А людей в обители много, все разные, сколько голов – столько умов, у одной болит, у другой колет, третья рано встала, четвертая поздно легла. Многие канонов и правил не знают, книг не разгибали, а слухи множат, пророчествуют, от призраков старцев откровения получают. Исцеляются, прозревают, на аршин в землю видят, а и я, грешная, прости меня Господи, глядя на них, иной раз думала «лучше бы ты болела, во тьме ходила или сквозь землю провалилась, жива бы сердцем осталась, а теперь возись с тобой Матерь Божия». Щетинистые все, колючие, разные, зацепятся иглами и пошло-поехало. Не будь рядом Матери Божией и Господа, наверное, иной раз поубивали бы друг друга. Но вот чудо Божие. Всякий час, когда уже кажется, что еще немного и кулаки замелькают, вдруг все вместе понимаем, что обитель нам для того и дана, чтобы немощи наши видеть и на Господа уповать. И вот миримся и плачем. В миру что только на себя не нацепишь, из под одной маски другая лезет, кривляешься, прикидываешься, фиглярствуешь, говоришь, что не хочешь, а что хочешь, про то молчишь. А здесь потерлись мы друг об друга, да потрудились, да помолились, да не поспали, да поели раз в три дня и вот я перед Господом как голая стою. Ничего на мне нет, облетело, как с дерева лист осенью, вся я тут такая, как Он меня сотворил. Пришла бы неверующей - только ради этого уверовала бы.

Феофания замолкает, глубоким взглядом смотрит на икону, и продолжает:

А теперь на первое возвратимся. Потом получше стало, кое-как устроились, обжились, келья у меня в обители появилась, корпус теплый, вода, душ, чистота, еда, послушание в храме дали. Посветлее жизнь стала, полегче. Вроде бы радоваться надо, а я вдруг по сараю своему заскучала, по скорбям, спуду затосковала, нет чувств восторженных, нет больше упований, хоть назад беги. Как-то раз даже и побежала, ну вот хотя одним глазком посмотреть. А нет уже курятника, хибарки моей, стоит дом большой, дым из трубы, занавески на окнах, сестры выглядывают. Иду назад и слезами греюсь, чувствую, как дорого мне то давешнее изнеможение, жалею, что уничижение свое на теплую батарею променяла. Поняла я, что скорби не препятствия на моем пути были - они и есть путь мой, так суждено мне от Господа. Именно та хибарка и была моим Небесным Иерусалимом, на топчане занозистом ночами бессонными я лежу и на Бога гляжу, а Он при лучине открывает правду обо мне, нищету бессильного духа, худость, ропотничество мое. Там, где не было ничего моего, спасал меня сам Господь от малодушия и от бури. А в сестринском корпусе заслонила Его от меня обыденщина. Одеяла, кровати, лампочки, вода горячая, еда вкусная. Теперь они меня хранили, а не Он, не Матерь Божия. Раньше в поле всегда Бога видела, а теперь смотрю в окно и не вижу. Да и как увидеть? Господа через евроокно не разглядишь.

Феофания опять задумывается, вздрагивает, словно очнувшись, и на лице ее появляется стеснительная улыбка.
- Простите, батюшка, ради Христа, заболтала я вас. Не буду больше. Я только вот что скажу. Я в монастырях много жила и хоть права не имею учить вас, вы просто так меня послушайте, без назидания. Нет такого монастыря, где бы все хорошо было и где вы сразу духовное руководство найдете. Вон Василий Великий в четырех странах был, но духовника себе так и не нашел. Самосвяты, пустохвалы, славолюбцы, потаковники – им числа нет, их вы сразу и встретите, но где-то среди них и старец есть. Найдете – бойтесь расстаться, слушайтесь его, тогда и вас Господь послушает. И если решите, то сразу уходите. Не надо ездить на три денечка, на неделю, туда-сюда, думать, прикидывать, взвешивать. Сразу надо, не оглядываясь, ведь не квартиру покупаете и не в отпуск собираетесь. Спасения ищете".

Из повести "Духов день". М., 2014.

  • 1
Хорошее чтение. В пост помогает.

  • 1