Previous Entry Share Next Entry
ПАНИХИДА
boris_yakemenko
(литература по понедельникам)

«… Я люблю служить на кладбищах именно потому, что здесь, у распахнутой могилы, когда расставание соскабливает с души хоть немного накипи, когда не хочется веселиться и пустословить, Воскресший Христос становится ближе нам. Его Воскресение задало масштаб всей Его земной жизни, а сегодня то самое неверие в смерть задает масштаб нашему зыбкому бытию. Не восставший из гроба Христос сразу же превращается в обычного бродячего проповедника, доброго, невинного и странноватого, которых в те годы по дорогам Палестины ходили десятки. Ночевал у друзей, питался милостыней, говорил о Царстве, воздевал руки к небесам, как водится, сложил голову и жаль его по-доброму, как всякого хорошего человека. Но Он, единственный из всех, Воскрес. И Своим Воскресением обернул конец началом, смерть рождением в новую, бесконечную и оттого совсем не страшную жизнь. Не случайно на могилах первохристианских мучеников стоят только дата смерти и надписи «родился о Господе», «она жива!» или что-то подобное. Он превратил жизнь в материнскую утробу, в которой хорошо и спокойно и очень не хочется выходить наружу, но надо. Хотя бы для того, чтобы встретиться с Отцом, о присутствии которого знаешь, хоть никогда прежде не видел Его. Свобода от смерти есть самая великая из всех земных свобод, которые Он дал нам. Если ее нет, то как может человек, измученный страхом кончины, постоянно возвращающийся к ней мыслью, отчаявшийся от безысходности быть по настоящему свободным? Трясущаяся и обмирающая от ужаса приближающегося конца плоть не может полноценно ни творить, ни любить, ни трудиться.

Парадоксально, но большинство людей встречаются с жизнью Церкви только, когда сталкиваются с чьей-то смертью и приходят за гробом в храм. Поэтому неудивительно, что многих пугает Церковь и все, что с ней связано, но эти чисто детские страхи взрослых людей имеют отношение только к ним самим. Они боятся не Церкви, а своего страха перед ней. Они думают, что Церковь стоит у двери с надписью «выход», не замечая, что Церковь есть смерть смерти, что самый строй богослужения, не меняющийся столетиями, являет нам образ вечности. Если бы они заходили в храмы почаще, то, конечно же, видели бы все иначе. Но они не ходят. И поэтому я для них, особенно здесь, на кладбище, которое уже видно вдали, всего лишь секретарь ангела смерти, выполняющий формальности после того, как он сделал главное.

Я подхожу ко гробу в котором лежит пожилая женщина. Вокруг стоят несколько человек. Судя по одежде и машинам, припаркованным неподалеку, большинство из них не ведают нужды и, очевидно, хорошо разбираются в сложных процессах, которыми руководят и в которых участвуют. Но здесь, на кладбище, они совершенно беспомощны, поэтому все молчат и ждут моих указаний. Я здороваюсь, деликатно объясняю, куда и как класть цветы, где должен быть венчик и разрешительная молитва, когда зажигать свечи. Свечи я всегда беру с собой и раздаю присутствующим. Этот простой прием, как ни удивительно, оказывается очень действенным, превращая случайных зрителей похорон в участников, и смягчая неловкую отчужденность, которая всегда есть между священником и людьми, далекими от Церкви. Люди, вне зависимости от достатка и положения, любят, когда получают чего-нибудь просто так, даром. Поэтому самое большое количество народа собирается на службы, во время которых чего-нибудь дают. Святую воду на Крещение, яблоки на Преображение, вербы на праздник Входа Господня. И дело здесь вовсе не в том, что в каждом, под спудом достатка и независимости, глубоко сидит иждивенец или любитель чужих рук, сгребающих для него жар. Просто все помнят, что в жизни самое главное держится не на деньгах, а на том, что человек дает или получает как дар. Любовь, дружбу, самопожертвование, заботу. То есть все то, что дает человеку Господь, ведь в Царствии Божием нет ни денег ни долговых расписок. И свеча, оплаченная чувством, лучше, чем свеча, оплаченная деньгами. Подарок от покупки отличается ровно на ту сумму, которая заплачена. И я рад, что человечество даже в наш потребительский, сделочный век, стремится не сдаваться деньгам полностью. Любая скидка в магазине это не только коммерческий расчет, но и стремление внести хоть немного подарка в покупку, хоть немного преодолеть пропасть, которую проложили между людьми банковские счета.

Все зажигают свечи, я раздуваю кадило и начинаю отпевание. Служу я наизусть и поэтому вижу и гроб и стоящих вокруг. Пришедшие проводить усопшего в последний путь, за небольшим исключением, люди нецерковные и поэтому не понимают и не хотят понять то, что я пою или читаю. Так человек не интересуется, как расположены бороздки на ключе, достаточно, если ключ открывает замок. Для этих людей точно так же вполне хватает просто ритуала, который они воспринимают магически, как поворот щеколды у двери в иной мир и соглашаются с тем, что я делаю, просто потому, что так принято. Однако я все равно стараюсь, чтобы хотя бы что-то дошло до их сознания. Евангелие всегда читаю на русском языке и все молитвы и стихиры произношу и пою четко, чтобы была слышна каждая фраза. Ведь никто не знает, в каком углу памяти завалится маленькое зернышко евангельского слова и когда оно даст росток.

Пропета «Вечная память». Я посыпаю землей покойную и обращаюсь к стоящим вокруг, призывая молиться, а не скорбеть, иногда приходить в храм и хотя бы подавать записки. В общем, помнить. Затем отхожу в сторону и уступаю место могильщикам, которые не изменились со времен шекспировских гробокопателей и по-прежнему цинично снисходительны к чужому горю и трогательно внимательны к своему достатку. Крышку закрывают и я слышу стук молотков. Никто не плачет, все ведут себя так, как ведут себя люди, завершающие неприятное, но необходимое дело, которым надо иногда заниматься хотя бы для того, чтобы считать себя человеком, способным пойти против желания всегда делать лишь то, что нравится. Я смотрю на гроб, опускающийся в могилу, окружающих ее людей, нерешительно берущих горстями землю и бросающих вниз, вижу, как они отряхивают руки, слышу стук комьев по крышке и думаю. Пройдет сто лет и ни одного человека из стоящих здесь, идущих мимо, едущих сейчас в метро, сидящих по домам, не будет. Миром будут владеть совершенно другие люди, они будут радоваться небу и восхищаться звездами, страстно любить, творить, воевать, жить … А от нас останется память, как клочок выцветших обоев на стене покинутой комнаты. Пожелтевшие бледные фото, пахнущие старостью книги, вещи - «он любил эту чашку», «она очень дорожила этим кольцом», «как жаль» - и воспоминания дряхлых стариков, которые когда-то были детьми и застали нас на закате, в дверях. И если бы каждый из тех, кто стоит сейчас здесь, всерьез задумался над этим, представил себе эту картину, то с побелевшими лицами, отчаянно крича, они бросились бы в разные стороны, спасаясь от жуткого призрака смерти, несущегося за ними по пятам.

Но они, тихо переговариваясь, равнодушно смотрят, как полуголые могильщики лопатами сталкивают в яму землю. Неподалеку два человека раскладывают неустойчивый походный стол, на который женщины начинают носить из багажника машины пластиковые тарелки, вилки, стаканы, ставят бутылки, кладут закуску. Сейчас они будут есть и пить, быстро утрачивая поминальное настроение, которого обычно хватает ровно до фразы: «вон тот салатик передайте, пожалуйста». Почему же, видя смерть своими глазами, они не боятся? Почему живут так, словно смерть не имеет никакого отношения к жизни? Только потому, что каждый из них не верит в нее, в то, что можно умереть навсегда, насовсем, исчезнуть, деться куда-то отсюда, из этого мира. Господь дал людям веру в жизнь и неверие в смерть и это неверие в возможность величайшего и беспощаднейшего из зол, единственное благое и светлое неверие, носим в себе все мы.

Тысячелетиями люди искали Бога, человека, силу, которая избавит их от вечного страха перед смертью, от безысходности, разрушающей самые дерзкие планы, обессмысливающей любые, самые высокие порывы, самые искренние чувства. Избавит их от страшного вируса смерти, который, рождаясь, они приносят в мир и беспрерывно сами порождают смерть, которая отчаянно борется с жизнью и, в конце концов, неизбежно побеждает. Все нехристианские религии мучились этим вопросом, но, решая его, они шли стороной, перескакивали, вовсе отрицали его. Миллионы людей чувствовали сердцем, что только тот, кто уничтожит полностью и окончательно это зло, будет Всемогущим Богом. Пришел Христос и смерть из темной, черной пропасти, тысячелетиями поглощавшей людей, стала всего лишь дверью из одного мира в другой. И эту дверь Он отворил своим Воскресением.

Очнувшись от своих мыслей, я вижу, что могила уже засыпана и в свежий холмик воткнут деревянный крест с дешевым позолоченным распятием. Могильщики уходят, несколько человек устанавливают искусственные венки и раскладывают на могиле цветы, а остальные собираются вокруг столика и зовут меня. Вытряхиваю кадило под крест, убираю все в сумку и подхожу к столику. Я не люблю современные тризны, все эти одноразовые пластиковые стаканы, ложки и вилки, которые как то по-особенному дешево и пошло смотрятся у свежей могилы. Но дело не только в этом. Присутствие священника сковывает людей, я это знаю и вижу, поскольку говорить о делах при мне им не позволяет воспитание, а говорить со мной им не о чем. Наверное, они могли бы рассказать много интересного про их жизнь, про то, как они видят и меня и Церковь и Бога, а я бы охотно послушал. Но они молчат, переминаются, я их стесняю, а они стесняются меня и поэтому, выпив стакан сока и взяв какой-то бутерброд, я прощаюсь и иду к выходу».

Из повести «Духов день». М., 2014.

  • 1
Не знал, что можно читать Евангелие на русском.

Можно. Многие это делают на требах.

  • 1
?

Log in

No account? Create an account