?

Log in

No account? Create an account
Previous Entry Share Next Entry
ПУТИ РУССКОЙ ЦЕРКВИ В НАЧАЛЕ ХХ ВЕКА
boris_yakemenko
Вторая половина XIX столетия становится трагическим переломом, когда российское общество – от крестьянина до дворянина и офицера – начинает утрачивать духовную основу, заменяя ее «благами мира сего». Испытание свободой пришло внезапно и оказалось для многих очень сильнодействующим средством, которое, исцелив одну болезнь, породило другую. В этом постепенном отступлении от собственных основ было очень много всего – от петровского рационализма и западничества, который еще не выветрился окончательно, до быстро распространяющихся идей «всеобщего равенства и братства», во имя достижения которого можно убивать, насиловать и грабить. Многие писатели и публицисты с тревогой начинают говорить об упадке духовной культуры, оскудении церковной жизни, отсутствии интереса к собственной душе среди многих людей. Один из профессоров Казанской духовной академии в конце XIX в, так описывал то, что видел вокруг себя: «В последнее время охлаждение общества и уклонение от христианства уже произвело у нас на Руси тот духовный чад, в котором смертно угорело много молодых и цветущих сил России. Мрак религиозного равнодушия, туман всевозможных мистических и вздорных лжеучений, расшатанность нравственных основ жизни, неудовлетворенность и тоска человека в самом себе, недовольство и скука да¬же жизнью, драгоценнейшим даром небес, - вот печальные знамения истекающего теперь, усталого и разочарованного XIX века».

На этом фоне особенно ярко выглядит фигура святого праведного Иоанна Кронштадтского (Сергиева) (1829-1908), имевшего в России рубежа столетий огромный духовный авторитет. На его богослужения невозможно было попасть, в дни больших праздников он причащал до трех тысяч человек. В десятках деревень и сел вокруг Кронштадта буквально в каждой избе висели его портреты. Не имеющий недостатка во внимании властей, он никогда ничего не стяжал и нередко раздавал нуждающимся все, что имел. Бывали случаи, когда к его супруге приходили люди и просили принести ему одежду в храм, так как ему не в чем дойти до дома – он все раздал. Его многотомный искренний, исповедальный дневник «Моя жизнь во Христе», переизданный в наше время, стал замечательной книгой, путеводителем в духовном мире для тысяч людей.

Рубеж XIX и ХХ столетий становится границей эпох. В это время изменяется само чувство жизни. Очень многим вдруг открывается, что наступают очень тревожные, последние времена, что прежняя жизнь уже почти прожита и другой такой больше не будет. Причем это мироощущение было характерно не только для России, но и для всей Европы. Начинается новый религиозный подъем, болезненный и трудный и в самом себе человек вдруг находит неожиданные глубины, часто оборачивающиеся темными безднами. Сотни людей вновь начинают искать духовную жизнь, искать всерьез, порой доходя до самоотречения и павших было больше, чем достигших. Очень точно говорил об этой эпохе Н.Бердяев: «В России появились души, очень чуткие ко всем веяниям духа».

В начале ХХ столетия в Церковь активно в поисках подлинного Духа Живого пошла интеллигенция. Однако очень часто пришедшие в Церковь считали себя выше ее и стремились не подняться на вершину, а выровнять ее под себя. Начинаются активные призывы к реформам, к революции в Церкви, призывы к ней сбросить все ветхое и создать Новую, никогда не бывшую Церковь. «Легче всего интеллигентскому героизму, переоблачившемуся в христианскую одежду и искренне принимающему свои интеллигентские переживания... за христианский праведный гнев, - писал священник С.Булгаков, - проявлять себя в церковном революционизме, в противопоставлении... религиозного сознания неправде "исторической" церкви. Подобный христианствующий интеллигент, иногда неспособный по-настоящему удовлетворить средним требованиям от члена "исторической церкви", всего легче чувствует себя Мартином Лютером или, еще более того, пророчественным носителем нового религиозного сознания, призванным не только обновить церковную жизнь, но и создать новые ее формы, чуть ли не новую религию».

Начало ХХ века ознаменовалось стремительным распадом многих казавшихся незыблемыми раньше вещей. Утрата нравственных принципов, охлаждение к церковной жизни сразу стали заметны в деревне. «Лишь только наступит воскресный день, - писала в 1899 г. газета «Церковные ведомости», - с восходом солнышка народ, вместо того чтобы идти в церковь и брать туда с собой детей, вереницею тянется в торговое село или в город и там предается разгулу… Теперь понятно, почему священники из тех сел, около которых есть базар по воскресеньям, как ни стараются расположить детей ходить в церковь, ничего не могут сделать». «Чрезвычайно резко бросается в глаза пустеющая церковь в воскресные и праздничные дни, - тревожится священник О.Кузнецов из Вологодской губернии, - про простые и говорить не¬чего, тогда в ней не видно ни одного молящегося, и многочисленность празднующих по-мирскому на гульбищах… в храмовый праздник собирается боль¬ше народа не в церковь, а на гулянье», в самой же церкви «ве¬дут посторонние разговоры, смеются», в «исполнении долга исповеди и святого причастия неусердны».

Молодые люди и девушки, особо чуткие ко всякого рода переменам, сразу же почувствовали изменение окружающей их атмосферы. Начались кощунства, пока еще редкие, но очень показательные. На Святках некоторые веселые компании пародировали церковные обряды, обряжались «попом» в рогожу, изображающую священные одежды, брали банку-«кадило» и «отпевали покойников». В Ярославской губер¬нии несколько парней оказались под уголовным судом после того, как нашли в поле умершего телен¬ка и «по всем правилам богослужения» отпели «раба Божия Телентия». Циничное пренебрежение и равнодушие к собственным святыням и святым захватывает все слои общества, не только деревню. Генерал А.И.Деникин с горечью писал, что «поступавшая в военные ряды молодежь к вопросам веры и Церкви относилась довольно равнодушно» и вспоминал поразивший его эпизод из военной жизни. Один из полков стрелковой дивизии около позиций с любовью возвел походный храм. Но в первые недели революции некий поручик решил, что его рота размещена плохо, и использовал храм в качестве казармы, сделав в алтаре солдатскую уборную. Причем поразило генерала не только произошедшее, но безразличие остальных солдат и офицеров: «почему 2-3 тысячи русских православных людей, воспитанных в мистических формах культа, равнодушно отнеслись к такому осквернению и поруганию святыни?» А митрополит Вениамин (Федченков) со стыдом вспоминал, что, будучи студентом Санкт-Петербургской духовной академии и живя рядом с Кронштадтом, где служил святой Иоанн Кронштадтский, которого знала и к которому ехала вся Россия, он год не мог собраться съездить к нему. «Вера моя жила не Словом Божиим, не житиями, а общей традицией, да еще сердцем собственным».

Меняется и отношение к духовенству. Традиционно русский священник никогда не был богат и питался чаще всего тем, что давали ему собственные прихожане. И хотя у него было жалованье, установленное еще в эпоху Николая I, но размер этого жалованья -15-20 рублей в месяц, не давали возможности полноценно существовать обычно большой и многодетной семье сельского батюшки, нередко обрекая его и домочадцев на нищету и голод. Как иллюстрацию, можно вспомнить великолепный рассказ А.П.Чехова «Кошмар»:

«Вы... вы изумляетесь, и все изумляются. Жадный поп, алчный, куда он деньги девает? Я и сам это чувствую, что жадный... и казню себя, осуждаю... людям в глаза глядеть совестно... Вам, Павел Михайлович, я по совести... привожу истинного бога в свидетели...
Отец Яков перевел дух и продолжал:
- Приготовил я вам дорогой целую исповедь, но... всё забыл, не подберу теперь слов. Я получаю в год с прихода сто пятьдесят рублей, и все... удивляются, куда я эти деньги деваю... Но я вам всё по совести объясню... Сорок рублей в год я за брата Петра в духовное училище взношу. Он там на всем готовом, но бумага и перья мои... Потом-с, я еще в консисторию за место свое не всё еще выплатил. За место с меня двести рублей положили, чтоб я по десяти в месяц выплачивал... Судите же теперь, что остается? А ведь, кроме того, я должен выдавать отцу Авраамию, по крайней мере, хоть по три рубля в месяц!
- Какому отцу Авраамию?
- Отцу Авраамию, что до меня в Синькове священником был. Его лишили места за... слабость, а ведь он в Синькове и теперь живет! Куда ему деваться? Кто его кормить станет? Хоть он и стар, но ведь ему и угол, и хлеба, и одежду надо! Не могу я допустить, чтоб он, при своем сане, пошел милостыню просить! Мне ведь грех будет, ежели что! Мне грех! Он... всем задолжал, а ведь мне грех, что я за него не плачу.
Отец Яков рванулся с места и, безумно глядя на пол, зашагал из угла в угол.
- Боже мой! Боже мой! — забормотал он, то поднимая руки, то опуская. — Спаси нас, господи, и помилуй! И зачем было такой сан на себя принимать, ежели ты маловер и сил у тебя нет? Нет конца моему отчаянию! Спаси, царица небесная.
- Успокойтесь, батюшка! - сказал Кунин.
- Замучил голод, Павел Михайлович! - продолжал отец Яков. - Извините великодушно, но нет уже сил моих... Я знаю, попроси я, поклонись, и всякий поможет, но... не могу! Совестно мне! Как я стану у мужиков просить? Вы служите тут и сами видите... Какая рука подымется просить у нищего? А просить у кого побогаче, у помещиков, не могу! Гордость! Совестно!
Отец Яков махнул рукой и нервно зачесал обеими руками голову…
- Полноте, батюшка! — почти крикнул Кунин, пугаясь его тона. — Зачем так мрачно смотреть на жизнь?
- Извините великодушно, Павел Михайлович... - забормотал отец Яков, как пьяный. — Извините, всё это... пустое, и вы не обращайте внимания... А только я себя виню и буду винить... Буду!
Отец Яков оглянулся и зашептал:
- Как-то рано утром иду я из Синькова в Лучково; гляжу, а на берегу стоит какая-то женщина и что-то делает... Подхожу ближе и глазам своим не верю... Ужас! Сидит жена доктора, Ивана Сергеича, и белье полощет... Докторша, в институте кончила! Значит, чтоб люди не видели, норовила пораньше встать и за версту от деревни уйти... Неодолимая гордость! Как увидала, что я около нее и бедность ее заметил, покраснела вся... Я оторопел, испугался, подбежал к ней, хочу помочь ей, а она белье от меня прячет, боится, чтоб я ее рваных сорочек не увидел...
- Всё это как-то даже невероятно... — сказал Кунин, садясь и почти с ужасом глядя на бледное лицо отца Якова.
- Именно, невероятно! Никогда, Павел Михайлович, этого не было, чтоб докторши на реке белье полоскали! Ни в каких странах этого нет! Мне бы, как пастырю и отцу духовному, не допускать бы ее до этого, но что я могу сделать? Что? Сам же еще норовлю у ее мужа даром лечиться! Верно вы изволили определить, что всё это невероятно! Глазам не верится! Во время обедни, знаете, выглянешь из алтаря, да как увидишь свою публику, голодного Авраамия и попадью, да как вспомнишь про докторшу, как у нее от холодной воды руки посинели, то, верите ли, забудешься и стоишь, как дурак, в бесчувствии, пока пономарь не окликнет... Ужас!»

Одни священники, как чеховский отец Яков, стыдились и прозябали в нищете. Другие были вынуждены брать плату за требы, отпевания, крестины, угождая тем, кто побогаче, что пропаганда того времени сразу же относила на счет «жадности», «раболепия» и «алчности попов». Священник Иоанн Беллюстин, приходя в отчаяние от того тупика, в который загоняли священника бедность и беспросветность, признавал, что «бросить в священника камнем за эти нечестивые по¬боры невозможно. Больше ему делать нечего, т.к. иных средств, кроме этих, нет. Самые злоупотребления, как не возмущают они душу, некоторым образом прощаешь ему, когда вглядишься в его быт».

Непростая ситуация складывалась и в монастырях. «Монастырей много, а постригать некого, - писал епископ Вологодский Никон в 1910 г. - рукополагать в саны священнослужителей некого, ставить в настоятели некого... У меня 18 монастырей, а настоятелей приходится просить в других епархиях. Знаю, есть тихие пристани духовной жизни, но ах, как их мало - все наперечет!.. Осуетились мы, как миряне: вот и гас¬нут, гаснут наши светильники!..» Для решение этих проблем созывались даже монашеские съезды, главной повесткой дня которых было «всестороннее обсуждение вопроса о том, какие меры возможно и должно принять для поднятия духовной жизни в современном монашестве, какие препятствия к сему необходимо устранить и как сего достигнуть».

На этом все более темнеющем фоне особенно ярко были видны те, кто делал все возможное, чтобы положение изменилось, кто видел грядущую катастрофу и стремился отсрочить ее. Выше уже говорилось об отце Иоанне Кронштадтском, но хорошо известно, что почти в каждой губернии были свои «отцы Иоанны»: священники Василий Светлов в Тамбовской губернии, Николай в Пензенской, Константин в Симферополе и многие другие. Однако их сил оказалось недостаточно.

Тем временем трагическая ситуация начала ХХ в. стремительно усугублялась не только грандиозными внешне- и внутриполитическими событиями – революцией и русско-японской войной 1905-1907 гг., Первой Мировой войной, кризисом экономики. Гораздо страшнее был внутренний распад, погоня за материальным достатком, в которую включилось огромное количество людей, отказ от традиционной системы ценностей. «Нравов христианских нет, - писал с тревогой святой Иоанн Кронштадтский, - всюду безнравственность. Настал в прямую противоположность Евангелию, культ природы, культ страстей плотских, полное неудержимое распутство с пьянством, рас¬хищение и воровство... Правды нигде не стало и Отечество на краю гибели. Чего ожидать впереди, если будет продолжаться такая испорченность нравов, такое безначалие».

Во множестве начинают выходить сомнительные газеты и журналы, смакуются слухи и сплетни, «эротическая» тема занимает прочное место на страницах целого ряда бульварных писателей. Многие слои дворянства захватывают мистицизм и оккультизм, в великосветских салонах вызывают духов и обогащаются теософией. О многодневных кутежах московского дворянства и купечества в ресторанах «Яр», «Эльдорадо», «Золотой якорь», «Стрельна», когда за вечер спускались состояния и чему не могла помешать даже Мировая война, ходили легенды и эти кутежи становились предметом зависти и подражания. Культ успеха любой ценой, благополучного эгоизма становится отличительной чертой многих предпринимателей. П.П.Рябушинский, глава крупной торгово-промышленной фирмы, писал в газете «Утро России»: «Мы, прозревающие высокую историческую миссию крепнущей ныне буржуазии, приветствуем здоровый творческий эгоизм, стремление к личному материальному совершенствованию, к материальному устроению каждым из нас своей личной жизни. Этот созидательный эгоизм, эгоизм государства и эгоизм отдельной личности, входящей в состав государства, не что иное, как залог наших будущих побед новой, сильной, великой России над Россией сдавленных мечтаний, бесплодных стремлений, горьких неудач».

Однако были и те, кто стремился остановить сползание России к пропасти, кто тратил состояния не на цыган и шампанское, а на благотворительные программы, культуру, искусство. В это же время ярко вспыхивают имена ученых, писателей, общественных деятелей В.И.Вернадского, С.П.Боткина, А.И.Лебедева, С.Ф.Платонова, С.Н.Трубецкого, А.Белого, священников Павла Флоренского и Сергия Булгакова. Особое жизненное значение вновь приобретает литература и поэзия. Именно они доносят до всех ощущение грядущего конца привычных времен, предчувствие вселенской катастрофы, революции. А.Белый писал, что: «Туманы тоски вдруг разорваны красными зорями совершенно новых дней». Эти новые дни стали днями войны, всеобщего сдвига привычного быта и бытия, которые завершились катастрофой 1917 года. Примечательно, что именно в этой страшной стихии был собран собор 1917-1918 годов, который восстановил патриаршество в Русской Православной Церкви и подвел черту под Петровским периодом русской истории. Первым патриархом после двухсотлетнего перерыва стал святитель Тихон (Белавин).

Один из видных подвижников первой половины ХХ века священномученик Илларион Троицкий, выступая на соборе, сказал: «Орел Петровского, на западный образец устроенного самодержавия выклевал русское православное сердце. Святотатственная рука нечестивого Петра свела первосвятителя Российского с его векового места в Успенском соборе. Поместный собор Церкви Российской от Бога данной ему властью поставит снова Московского Патриарха на его законное неотъемлемое место». Поместный собор Русской церкви стал мужественной встречей с надвигавшимся страшным будущим. Многие участники собора не знали и не могли знать, что их имена через несколько десятков лет войдут в православные календари, как имена новомучеников и исповедников, чья кровь и страдания стали оценкой сути нового коммунистического государства.

  • 1
Как всё пессимистично описано.
Патриаршество на Руси, точнее его отсутствие более двухсот лет. Что, возможно, было оправдано в конце XVII века, совершенно не подходило в веке XIX-м, тем более XX-м.
Это ещё один вопрос династии Романовых, допустившим и другие исторические ошибки - сдача Аляски, развязывание I мировой войны, сотрудничество с гитлеровцами во время второй мировой. Единственное светлое пятно - святые Царственные Страстотерпцы, тем и живём.

  • 1