Previous Entry Share Next Entry
О НЕНАУЧНЫХ ПРОБЛЕМАХ ГУМАНИТАРНЫХ НАУК
boris_yakemenko
О кризисе гуманитарных наук написано и сказано достаточно не только у нас, но и на Западе. Сегодня в этом кризисе принято обвинять кого угодно, прежде всего, конкретных лиц. Чиновников, которые не хотят понять значение гуманитарных наук и наук вообще, студентов, которые не хотят учиться, государство, которое не дает деньги. Пока именно в этой логике все будет происходить, гуманитарные науки успеют сойти с исторической сцены. Проблема, на самом деле, не в деньгах, не в чиновниках и студентах (хотя, отчасти, и в них тоже, только не так, как обычно представляется), а в более серьезных вещах, которые многие не понимают или делают вид, что не понимают.

Попытаемся сформулировать несколько причин происходящего.

Начнем с того, что гуманитарные науки (и не только) выполняют заказ на обслуживание государственных приоритетов. Это вовсе не означает, что эти науки служилые. Так было всегда. Не существует «науки для науки», как «искусства для искусства», занимаясь которой, ученые наслаждаются самим процессом познания, не заботясь о практической стороне дела. В данном случае нас эта сторона проблемы интересует не с точки зрения государства, как скверного заказчика. Дело в другом.

Как только государство определило приоритеты, различные группы общества начинают воспринимать движение в сторону этих приоритетов как форму собственной самореализации. Если приоритет лететь в космос, люди начинают хотеть стать космонавтами, строителями ракет и космодромов. Соответственно запросу растут наука и производство. Если наступление или защита – военными и производителями оружия. Растет военная история, военные инженеры, ВПК и т.д. Без определения этих приоритетов государство не сможет жить, оно станет только влачить.

Особо следует подчеркнуть, что эти приоритеты определяют место государства не только в сознании гражданина - в мировой системе. Вспомним. Германия это машины, техника. Италия и Франция это красивый образ жизни, косметика, одежда, аксессуары и обувь. Япония – электроника. США – технологии, развлечения, фильмы. Китай – ширпотреб. У каждого есть свое место. Каково сегодня место России на планете, с чем она ассоциируется? Когда в 1990-е мы добровольно отказались от своего места в мире, его тут же изобрели наши «партнеры» и определили нам быть мировым складом горюче-смазочных материалов (ГСМ) и источником рабской интеллектуальной рабочей силы. Десять лет так и было, все были довольны, поэтому даже расстрел парламента среди бела дня в центре Москвы из танков не вызвал традиционной «озабоченности Госдепартамента». Ведь это складские грузчики разбирались между собой, только и всего и нужно было следить за тем, чтобы снаряды случайно не попали в особняк хозяина, который совсем неподалеку, на Садовом кольце. Наконец мы нашли в себе мужество отказаться от этого почетного места, невзирая на недовольство хозяев. Однако отказаться от одного места, это еще не значит найти другое. Мы должны быть свободными, это очевидно. Но для чего? Свобода это инструмент. Что мы хотим сделать этим инструментом? У нас должен быть суверенитет, это несомненно. Но суверенитет не самодостаточен, это условие, фундамент. Условие для чего? Что будет выстроено на этом фундаменте? Кто, какой социальный слой возьмет на себя ответственность за происходящее?

Раньше это было легко определить по пропагандистским плакатам. В 1920-е это был красноармеец («Ты записался добровольцем?»), защищавший молодую власть. В 1940-е – Родина-мать, которая требовала убивать врага и прощала за всё, а также солдат, спасающий отечество. В 1960-1980-е – рабочий. Образ страны на плакатах того времени тоже представлен очень хорошо. Дымящие трубы заводов, пашни до горизонта, трактора, многотысячные толпы, знамена. Ответ на вопросы «что такое страна и кто в ней главный, для чего звенели кандалами и взвивали шашки» представлен с исчерпывающей полнотой. Сегодня жанр плаката не существует, но если бы возникла такая потребность, то задача оказалась бы не из легких. Что изобразить (не валяя дурака с медведями в кокошниках, пьющих водку из матрешки), чтобы любой человек, взглянув на плакат, на генетическом уровне сразу понял – это Россия? Представитель какого социально ответственного слоя должен быть на нем представлен в центре композиции? Менеджер салона сотовой связи? Офисный планктон? Мерчендайзер? Торговец? Жирный рублевский кот? Депутат? Никто из них не отвечает ни за что и тем более полномочно не представляет свою страну.

Далее. Какие у страны цели? Стратегические, ближайшие, дальнейшие? В течение всего ХХ века это было понятно. Взять власть, удержать власть, победить белых и интервентов, построить счастливое общество, создать новую промышленность и новое сельское хозяйство, перестроить мировоззрение, победить врага, восстановить страну, полететь в космос, обойти США, освободить угнетенных всего мира, накормить народ, расселить народ в собственные квартиры, достичь коммунизма, улучшить социализм и т.д. Это глобально, на перспективу. Ближних целей тоже хватало и они напрямую были связаны с внешними. Учиться. Строить. Создавать. Работать. Отдыхать. Были критерии и учебы и труда и отдыха, планы минимум на пять лет…

Что главное сегодня, когда планы, в лучшем случае, на год (при том, что полгода их утрясают)? Победить США? Уничтожить ИГИЛ? Чтобы нас никто не трогал? Процветать в общем и частном? Полететь на Марс? Засадить пальмами Антарктиду? Пусть так. Но чем больше этих частных целей, тем обширнее главный вопрос – для чего? Какое общество, государство мы ходим построить? Для чего процветать? Парадоксальность общественного согласия со сталинскими репрессиями 1930-х заключалась не в трусости, как это любят объяснять в газетах типа МК (затюканные, трясущиеся трусы не смогли бы победить в войне), а в том, что общество понимало: чем грандиознее цель, тем масштабнее жертвы. Хотим построить великую страну, не потратившись? Они знали, что так не бывает. Сегодня хотим, чтобы просто все жили комфортно, чтобы жизнь была «просто праздник какой-то»? Так тоже не бывает. Д.Кэлхун в своей «Вселенной 25» доказал это с исчерпывающей полнотой. (http://volnomuvolya.com/eksperiment-vselennaya-25-myshinyj-raj-opisanie.html). И не только он. Тогда что хотим? Кто отвечает? Следит за исполнением? Берет ответственность? Рискует? Есть ли план, дорожная карта движения? (только не надо все валить на Путина, он не может и не должен один отвечать за все и всех).

Пока не будет ответов на эти вопросы, гуманитарные науки (особенно исторические) будут гибнуть. Поскольку нет этих ответов, посмотрим, для чего сегодня человек идет на историческое отделение? Набор вариантов небольшой. Отсидеть пять лет, чтобы не пилили родители за бесстатусное безделье (вузовское безделье статусное, труднее подкопаться). Выйти замуж. Откосить от армии. Потому что ближе к дому ничего не было. Потому что родители проклевали башку. Потому что реконструктор. Потому что не люблю алгебру. Потому что так вышло. Вообще непонятно зачем, просто как-то само собой, не приходя в сознание, поступилось в этот вуз и все. Самые разумные ответы на этом фоне: «получить гуманитарное образование» и «потому что интересно». Это уже успех.

Дальше понятно. По специальности никто не работает, потому что негде. С исторического факультета можно пойти в: А) Архив, где перебирать и описывать старинные слежавшиеся бумажки и пить чай с древними, ископаемыми сотрудниками, глядя на которых, понимаешь, что умереть не страшно – страшно, что они пойдут за гробом. В) Музей гидом или сотрудником - за окошком месяц май, а ты гниешь в подвале, заставленном ящиками или общаешься с теми, кто «за полтинник пришел щупать за бока вечность» (С.Черный) Г) Академический институт (для этого придется заниматься наукой, защититься, потом сидеть сиднем на дошираке) Д) Преподавать в школе или ВУЗе. В ВУЗ сейчас не попасть, всюду «оптимизации», в школу возвращаться хотят очень немногие. По всем буквам – от А до Д - зарплата себе так, христарадная, а престижа вообще никакого. Это раньше «учитель, перед именем твоим позволь смиренно преклонить колени», сегодня перед учителем, преподавателем, а наипаче архивистом, научным сотрудником института никто не встает, как говорила жена инженера Брунса, «ни на какие колени».

Это первое. Второе вытекает из первого.

В этих условиях, когда государство не ставит задач, а потенциальным потребителям наплевать, наука просто не имеет возможности к самореализации, к охвату, нет трансляции современного, новейшего научного знания, открытий, потому что это не нужно. В условиях, когда в аудитории царит настроение Мальчиша-Кибальчиша («нам бы только Источниковедение простоять и Историю Новейшего времени продержаться»), ученому-преподавателю нет никакой необходимости следить за научными достижениями. Вполне достаточно чтения несколько улучшенного школьного курса, когда Рюрик, Синеус и Трувор пришли править Русью, Олег умер от змеи, Владимир крестил, если бы не раздробленность, татарам бы не повезло, Невский разбил и потопил, Иван Калита в переводе «сумка» ибо собирал, Донской vs Мамай, а Иван Грозный тиран и деспот.

Проблема эта, на самом деле, серьезнее, чем может показаться. Существует два основных канала трансляции научных знаний от сообщества профессиональных ученых к обществу. Это издание книг и статей и вузовская аудитория. С аудиторией, как видим, все понятно. Книги и статьи почти никто, кроме профессионалов, не читает по ряду причин. Первая – их надо уметь найти. В больших магазинах их не бывает, а про маленькие магазины интеллектуальной литературы не все знают, не говоря уже о том, что многие книги можно купить только в издательствах.

Во-вторых (и эта проблема гораздо более серьезна) они нередко написаны таким языком, который вызывает естественную реакцию отторжения у большинства нормальных, не онаученных, людей. Например: «Логос Традиции даже сегодня более объемен, чем логика Модерна. Логика науки есть продукт экстракции из Логоса его дискурсивной части. И сама логика, как платоновский эйдос, снисходит в дольний мир и превращается в логистику – логику транспортных потоков. Логистика создает сеть потоков, теряет исходные смыслы «мира идей», и потому начинает эксплуатировать рудименты смыслов – логемы, чтобы диссоциировать тоталитарность управления и перейти к истинно горизонтальным сетевым связям, самоорганизующимся через мемы, инфемы и логемы». Или «Ровно в той степени, в которой наша неотрефлексированная рефлексия пытается констатировать наше знание о государе как сугубо «человеческое», ровно в этой самой степени она, эта мысль, мифологична. Типологически мифологична, т.е. строится по образцу мифа. В своем мышлении о государе, о его означивающих функциях, мы, естественно, означиваем с помощью «государя» свои собственные символические пространства. Наши мысли о нем это и есть мы сами, не отделенные от него в этом процессе мышления. Государь как означающее вскрывает воображаемость субъекта и тем самым как бы упраздняет его». А вот название книги: «Философский метафизический компендиум экстраординарных откровений запредельного знания». Понятно? Именно. И это не Витгенштейн выдумал, а нынешние мудрецы и звездочеты.

В-третьих, непонятно зачем вообще это покупать, нередко за большие деньги. История больше не учит, а информирует, не воспитывает, а развлекает. А для информации и развлечения есть Интернет. Поэтому не покупают и не читают. А невостребованность литературы это серьезный показатель. Нельзя не согласиться с М.Бойцовым, который пишет, что «об успехе социальной роли истории (как и любой иной дисциплины) следует судить по интересу к ней за рамками профессионального сообщества». http://www.goldentime.ru/nbk_23.htm Таким образом, и через этот канал наука не доходит до основного слоя потребителей.

В результате мы видим, как в публичном пространстве год за годом мусолятся одни и те же исторические слухи и сплетни, фантасмагории Фоменко, Аджи, Задорнова, Радзинского, выходят журнальчики типа «Дилетанта», но нет ни слуху, ни духу о новейших открытиях, достижениях, успехах. Знаю на собственном (и не только) примере. Несколько лет назад ваш покорный слуга выпустил большую работу об усадьбе Суханово, где почти половина ее истории рассматривалась на архивных источниках впервые, то, что было известно, корректировалось, больше трети изобразительных материалов публиковалось тоже впервые, книга была роскошно издана и т.д. На сегодня это самая полная и подробная работа об усадьбе.
Прошли годы, но ссылок на эту работу нет ни в бесконечно издающихся путеводителях по усадьбам, ни в популярных статьях, ни в «Википедии», а продолжает тиражироваться одно и то же из ветхозаветных путеводителей и популярных книжонок, изданных 40 или 60 лет назад. Известный историк и источниковед А.С.Усачев, написавший фундаментальную монографию о русской средневековой книжности, рассказывал мне, что почти не видит на нее ссылок даже в профильных научных статьях. А отправившись на научную конференцию за границу, он с изумлением обнаружил, что с полностью переизданным несколько лет назад Лицевым летописным сводом (и приложенным к нему научным аппаратом), на конференции, посвященной … Лицевому летописному своду (!), знакома лишь часть участников конференции.А это научная среда, что уж говорить обо всех остальных.

Во многом поэтому организацией масштабных исторических выставок, например, в Манеже занимался кто угодно, кроме «жестоких профессионалов». Мне рассказывали, какие нездешние лица были у классиков отечественной археологии, которые сходили на одну такую выставку. И дело здесь не в заговоре против ученых, невнимательности или неспособности основной массы людей подняться в своем осмыслении действительности выше «Аншлага». Проблема, по словам Кевина М.Ф.Платта «в истощении основной социальной функции гуманитарных дисциплин» http://magazines.russ.ru/nlo/2010/106/pl6.html. То есть ненужности серьезной науки в обществе, непонимании, для чего все это. Не случайно на Западе ученые и публицисты (С. Фиш в «Нью-Йорк таймс», Т. Иглтон в «Гардиан». психолог Д.Каган, историк Ф.А. Алдама) в последнее время начали в статьях и книгах активно доказывать то, что раньше считалось аксиоматичным. А именно – необходимость и важность гуманитарных дисциплин.

В условиях истощения этой функции невероятно актуализируется еще один важный вопрос, который стесняются задавать, потому что на него нет ответа. А именно – зачем, например, изучать писцовые книги русского средневековья? Или типы ремесленного производства Рязанского княжества? Или погребальную культуру скифов? Или титулатуру фараонов? Зачем пишутся такие научные работы, как, например: «Идеология, как фактор трансформации современной общественной жизни», «Особенности формирования конкурентоспособности выпускников технических вузов Таджикистана», «Лингвосемиотическая креативность научно-фантастического дискурса» или «Формирование рефлексивной культуры студентов средних профессиональных учебных заведений»? (http://vak.ed.gov.ru/dis-list#_48_INSTANCE_mnE1V9QhXO34_=http%3A%2F%2Fvak.ed.gov.ru%2Faz%2Fufx.html%3F%2Fais%2Fvak%2Ftemplates%2Fvak_idc.list.php)

Какое отношение это все имеет ко мне лично, к нему, к ней, к ним, еще к миллионам людей? Что произошло бы, если бы этим не занимались, если бы эти работы не были написаны, не в судьбе исследователя, диссертанта (для чего это им – понятно), а в судьбе, истории, жизни хотя бы еще нескольких человек – про страну и речи нет? Людей, бесконечно в школе и вузе задающих себе вопрос «зачем я это учу, это читаю, это слушаю?» становится все больше, тех, кто готов это все учить и слушать из усердия и послушания, все меньше, ответа на эти вопросы сегодня вообще никто не дает… А ведь именно с ответа на эти вопросы должна начинаться любая книга, лекция, выступление. Он обязан быть! Причем ответ (что важно) не традиционный (!), то есть ничего не объясняющий, а понятный, доступный всем. Иначе будет как в истории противостояния «черных копателей» и официальной археологии, когда только после агрессивного внешнего натиска археологи начали объяснять, зачем нужна археология и почему всяк желающий не может на досуге копнуть курганчик.

Но зато потом все удивляются, что наука проседает, что ученых не признает общество, что финансируются все они по остаточному принципу. А удивляться тут нечему. Государство, глядя на ученое сообщество, задает (пусть не напрямую) в самых разных формах этот простой вопрос: «Зачем вы, ученые, мне, государству? Какая от вас польза?» Ответы на эти вопросы пытались дать археологи на масштабной конференции «Фальсификация исторических источников и конструирование этнократических мифов» (http://old-rus.livejournal.com/417757.html) и не только на ней, в РУДН была создана магистратура «Всемирная история и массовые коммуникации» (http://www.rudn.ru/?pagec=3797), готовящая историков для СМИ, есть что-то еще, но этого явно недостаточно, чтобы научное сообщество выглядело необходимо убедительно.
Гуманитарные науки (вернее, их представители) в этих условиях, не будучи в состоянии доказать свой прикладной характер, реагируют понятным образом – вяло протестуют и активно окукливаются, превращаясь в средство самолюбования научного сообщества. Приведенный выше научный язык для этого и существует, он играет роль пароля для входа в сообщество. Носители этого птичьего языка общаются, таким образом, друг с другом, а не с нами. Кроме того, в «моду» все больше входит совмещение дисциплин, компаративистика, глобализация чувствуется и здесь, «чистой истории» уже почти невозможно выжить, если она не переплетается с социологией, культурологией, этикой, политологией, философией. Но научное сообщество, похоже, сильно отстает от этих перемен.

В итоге значительная часть «старой школы» замыкается в себе и продолжает упорно писать для себя и своего узкого круга труды тиражом 50-100 экземпляров, при всем уважении к авторам заставляющие вспомнить отзыв герцога Глаусестерского на публикацию «Заката и падения Римской империи» Эдварда Гиббона: «Еще одна чертова толстая квадратная книга! Всегда пишем, пишем, пишем, а, мистер Гиббон?» За эти книги никто не платит, их почти никто не покупает, читают их только свои, чтобы изругать, и поэтому эта когорта ученых превращается в закрытое полусектантское сообщество, населенное персонажами из романа «Маятник Фуко» У.Эко, которые именовались «ПИССами» – Писателями, Издающимися за Собственный Счет. Дальше начинается естественная реакция, то есть защита поляны, когда сегодняшние ПИССы воспринимают любого молодого, активного и перспективного пришельца, как угрозу теплому личному кругу и врага личного, и без того безотрадного, благосостояния. И тем самым лишают свою кафедру или факультет последней надежды на то, что перемены могут произойти эволюционным путем изнутри, а не революционным извне.

Еще один раскол гуманитарного научного сообщества отражает общемировые кризисные тенденции (в США уже почти 10 лет подряд сокращаются и закрываются гуманитарные программы в университетах). Теоретики отделяются от практиков. В русской истории первый раз это произошло в петровскую эпоху. До Петра, по словам Н.Муравьева, «не было раздвоенности между мыслью и действием. Он (русский человек. Б.Я) не знал мысли в том смысле как понимаем мы ее теперь. Для него мысль, ощущение, чувство, действие, из них вытекающее - были тождественны». После Петра возникает разделение на тех, кто думает и тех, кто делает, тех, то создает идеи и тех, кто их воплощает. И если патриарх Никон, придумав подмосковный «Новый Иерусалим», сам таскал кирпичи на своды, то после Петра было все совсем иначе.

Сегодня происходит то же самое в науке. Научное сообщество разделяется на тех, кто производит знание, за которое платят (эмпирики) и тех, кто парит в эмпиреях (теоретики) в надежде, что тонны руды породят грамм породы, тех, кому нравится просто процесс познания. Все чаще главным в науке становится не стремление к истине или к знанию, а способность приспосабливаться к запросам рынка. Не случайно уже появились звания «профессор по финансам», «профессор по менеджменту». Если рынок заказчик, то все остальное уже не важно. Что он скажет, то и нужно делать. Поэтому, например, во многих вузах сегодня существует негласное правило не отчислять тех, кто на коммерческом. А дальше деятелю науки нужно решить непосильную задачу: сохранить лицо, поставив вместо «кола» «четверку», убедить коммерческого дурака в том, что вуз беспощаден к бездельникам, а себя в том, что его наука по-прежнему нужна.

А если к этому прибавить утрату значительной частью научного сообщества общей, широкой образованности и культуры, начитанности и стремления постоянно применять знания в практической повседневности…
Это только обозначение некоторых проблем, которые сегодня встают прежде всего перед исторической наукой. Для обозначения путей их решения нужен, как минимум, общероссийский, а лучше международный конгресс историков. Но этого мало. Пока мы не поймем, куда, зачем и как мы идем, для чего мы миру и самим себе – гуманитарные науки будут не ставить серьезные вопросы, а обслуживать клиентов.

  • 1

Актуальная тема

Советские структуры разрушены, а новые ещё не созданы. У нас в искусстве такие же проблемы. Никто особо не мешает работать, но рыночные отношения не предполагают великих задач и высоких целей.

Кризис науки

Глобальный кризис охватил не только экономику, но и проник во все институты государства, почти во все науки. Причина - архаичность демократического правления. Не случайно эта форма государства неоднократно возникала и исчезала в истории. И тут надо подходить дифференцированно. Рынок - это технология и не более, а вот капитализм (-изм), это особая идеология. Воспел её А.Смит, жадность, стяжательство и т.п. стали окутаны романтикой. Теперь уже многим понятно, какого рода эта романтака и в ххв. в противовес ей развивались технократические концепции: "От кризиса науки к парламенту учёных" https://www.youtube.com/watch?v=FI6t8VLgsaI

Не будем уходить от конкретной темы

  • 1
?

Log in

No account? Create an account