Previous Entry Share Next Entry
ЖЕСТОКИЕ ЗАМЕТКИ О ПУШКИНЕ И НАУКЕ О НЕМ
boris_yakemenko
Вспомнил свои впечатления от посещения квартиры Пушкина на Мойке и других его музеев, от прочтения многих трудов о нем и невольно задумался: а узнал бы Пушкин свой дом, если бы сегодня пришел в него? Что подумал бы, прочтя тонны литературоведческих работ о нем? Видим ли мы в доме именно Пушкина или сублимацию советской и дореволюционной пушкинистики? Ведь если по совести, то выглядит декларируемая столетиями любовь к Пушкину довольно своеобразно и такой же своеобразной выглядит и пушкинистика. Вокруг любят повторять, что он самый великий поэт, что он наше всё, а сломали дом, где он родился, исковеркали дом, где жил после свадьбы, сожгли его усадьбу, превратили в коммуналку дом на Мойке. Но Бог с ними, с домами. У многих из писателей нет ни дома, ни даже могилы, не это главное. Главное это ремесленное, языческое отношение к Пушкину и к его поэзии, отношение, которое видно буквально во всем и которое стало системой. Целая армия исследователей Пушкина сделала любовь к нему своей профессией. Именно на этой так называемой любви и стоит вся критика, вся наука, вся школа. Важно здесь то, что в этом отношении, в этой любви никогда не было ни его голоса, ни лица, ни шагов, ни привычек, ни слабостей ... одним словом, его самого, а были только слова, зачастую сказанные вообще не для широкой публики.

Нельзя отделаться от ощущения, что живой поэт большинству профессиональных любителей всегда был непонятен и даже противен. Именно поэтому его высушили, покрыли лаком, насадили на булавку, превратили квартиры и дома в гербарии и стали показывать всем, как энтомологи, уверяя, что он жив. В любом пушкинском музее во всех комнатах, у парадных дверей стоят грубые и брезгливые женщины, чтобы следить за обычными, не притворяющимися людьми. Везде веревочки, таблички, надписи - ни на один стул нельзя сесть, нельзя дотронуться не только до вещей, но даже до обычных дверных ручек, подоконников, занавесок. Любого посетителя непременно предупреждают, чтобы он говорил шепотом, как на погосте, а лучше, чтоб не говорил вовсе, словно от обычных, живых разговоров могут выцвести гардины или покоробиться мебель. А ведь при Пушкине в этих домах было весело, легко, уютно. Он, судя по описаниям, любил шумную, суетливую, разноцветную жизнь, а сегодня его дома захвачены и превращены в склепы, наполненные уездной скукой, где все молчат, зябнут, вздыхают, оглядываются, а женщины ходят на носках, чтобы не стучать каблуками.

Если приглядеться, то почти вся «любовь», почти все исследования о Пушкине и его стихах это сплошное фарисейство, наука, в которой с утра уже закат. Годами «люди науки», любители Пушкина, испытывая какое-то медицинское наслаждение, истребляли и истребляют друг друга, чтобы защитить ничтожную диссертацию, которую мог написать лишь Швабрин для Пугачева, обливают грязью, травят чужих учеников, выгоняют с кафедр тех, кто моложе, талантливее и сильнее. Карьеру, главным образом, делают лишь генералы предисловий, те, кто любит не Пушкина, а титул, местечко, должность, которым грош цена. Ни одна самая умная книга или статья не могут сравниться с искусством говорить слащавые, лживые тосты на кафедральных вечерах и приносить бутылки и закуску на юбилеи заведующих и их замов.

Всё молодое, здоровое, умное, талантливое, красивое, что приходит в коридоры, классы, аудитории, залы – всё почти до единого рекрутировано научными подлипалами и шаркунами в ассистенты, лаборанты, аспиранты, мэнээсы, в философы общественных ретирад. Взято и уничтожено, растлено, вытравлено. Лицемерием и лганьем стираются возраст, интересы, образ Божий и человеческий... В молодых, чистых, искренних юношах и девушках истребляют мысли, мечты, надежды, молодость, способности тем, что их заставляют тужиться, переживать из-за зачета, экзамена, ученой степени, принуждают участвовать в разных балаганах. Защитах, заседаниях, собраниях, конференциях, пушкинских днях. Их учат писать в своих статьях и книгах телеграфным языком вздор и ложь, за которые через три-четыре года их станут судить страшным судом зеркала.

Талантливый аспирант проучится три года и вот у него уже куцые мысли вприкуску, пустая многозначительность, вместо биографии список прочитанных книг, сам не заметил, как стал лицемером, тусклым ничтожеством, выдающимся только в тостах, одаренным только в составлении отчетов и учебных планов, желающим только одного – быть похожим на проректора. В научных работах есть что угодно, кроме жизни: суета проповедничества, скука дидактики, страсть принуждения, ужас пред ликом новизны, все сплетается в какое-то жуткое месиво, в безумный кошмар нетерпимости и менторства, от которого вырождается и умирает все живое.

А все эти бездарности, все эти Инны Николаевны да Валерии Сергеевичи, замы и замши, с какой-то мутной дрянью вместо лиц, рыщут от утра до ночи по статьям и книгам, чтобы изругать и разделать под орех еще одну статью или главу, в которой есть хоть что-то новое и талантливое. А мальчиков и девочек с чистыми глазами, с потрепанными книжками, в отличие от них умеющих удивляться, которые ходят в музеи Пушкина домой, а не в гости… За кого их держат? За декорацию, они для мебели. Как только они приходят, музейщики и смотрители следят за ними во все глаза, чтобы они не водили с собой идеи, ничего не трогали, ни к чему не прислонялись, ни на что не садились, ходили по указателям, а лучше бы их тут не было вовсе, чтобы от их взволнованного дыхания, от искреннего блеска глаз не тускнела позолота, которой так густо покрыли Пушкина.

Вообще удивительно - выпускать тысячи статей, сотни книг, говорить миллионы слов о Пушкине и ничего не сделать для того, чтобы люди лучше поняли его самого и его стихи. Неужели благодаря им Пушкина здесь, сейчас понимают лучше, чем Кюхельбекер? Нащокин? Царь? Лучше чем наивная девушка, которая только вчера открыла стихи Пушкина для себя, а сегодня повторяет их, как святое заклятие. Они, деятели науки, и правда думают, что их комментарии, критика, статьи, послесловия сделают выше ее восторг и глубже ее страдания, вызовут новые слезы, заставят не спать по ночам? Нет. Они написали о Пушкине в сотни раз больше, чем он сам, а читают по-прежнему его, а не их.

Дело в том, что всякие там критика и толкование строят мосты, преимущественно, между собой, мнениями и взглядами, но не между Пушкиным и читателем. Ведь самое главное в поэзии не объяснить ни словами, ни наукой, это можно только почувствовать, но нельзя истолковать, оно прикасается к сердцу, словно крыло ангела, как дуновение. Коснулось и отлетело. Маленький огонек, на который тянется бескрайняя человеческая душа. Не всякий свет нужен, чтобы светить. Лампады и свечи в храме зажигают не для того, чтобы стало светлее, а чтобы лик просиял, чтобы Господь заметил. И больше нет расстояния, больше никаких поэтических пропастей... А в целом интересно. Они сделали тысячу докладов, написали сотни статей, а их никто не слышит? Никто. А любой студентик, открыв окно и погасив свет, тихо-тихо прочтет уютному, теплому, звездному вечеру одно стихотворение и Пушкин услышит и Господь заметит и в мире станет больше добра и правды.

Ведь для чего среди нас поэзия, что она такое? Она уравнивает всех. Всех со всеми. Богача и нищего, больного и здорового, счастливого и обездоленного. Она и только она дает возможность предпочесть вещам, предметам, явлениям их ощущения, а это не то, что ничуть не хуже, а гораздо лучше. И пусть каждый ощущает по-своему. Один видит цвет, другой запах, тритий – ритм и гармонию. Но у всех вместе Пушкин. Главное дело поэзии – вносить в мир любовь. То есть свет, который дает ясно видеть предметы и явления жизни сразу со всех сторон. Поэзия, проникнутая любовью, придает миру глубину. Но чтобы увидеть эту глубину, нужно выйти на поверхность. Как ребенок, разучиться читать, вернуть себе хотя бы ненадолго наивность и чистоту. Смотреть, слушать и молчать. И только. А наука сидит в этой глубине, на самом дне, подняв облака мути, и болбочет «почему так мелко? Отчего ничего не видно?» Многие ученые и на склоне лет уверены, что доктор наук понимает стихи Пушкина лучше кандидата, ассистента, самого последнего студиозуса. Что и в поэзии есть сословность, возраст, заслуги. Пушкин дал им прекрасный, великолепный мир, чтобы они и другие знали, что такое любовь, красота и совершенство, он собрал все самое лучшее для души, чтобы она росла и беспредельно радовала их. А они все испортили.

А, самое главное, как же все «любители Пушкина» защитили его от тех, кто пятнадцать, пять лет назад, наконец, сегодня, позорил и позорит его имя, пачкает его поэзию, превращает Пушкина в блудливого похабника, пошлого, вертлявого потаскуна? Что они сказали современной торгово-развлекательной литературе, которая ниже всякого достоинства человека, этим бритым каторжным головам, именам, которые можно произносить только в полицейском участке, всем этим, как их называют, «модным писателям», когда они волочили Пушкина по грязи, развешивали по заборам его белье, оскорбляли его семью, род, имя? А ведь к ним, к знатокам, ученым, приходили люди, которые действительно любят и Пушкина и его стихи, и просили помочь, умоляли сделать хоть что-то. Ведь они из музея, из науки, хранители, им верили … А «знатоки» предали. Струсили, что обругают в газетах, что это все политика, разница мнений, а мы, де, выше. И засели опять писать на глупой канцелярской бумаге свои статейки, оставив этих людей один на один с глумливой, хихикающей толпой циников и мерзавцев. Выключали телефон и, смяв в кулаке свою тряпичную совесть, копались в его строчках, баюкали концепции, которые, как вши, завелись от бедности. Бедности ума и воображения.

Их трагедия в том, что они никогда не понимали поэзию. А почему? А потому что они ее боятся. По-настоящему любить поэзию может человек внутренне свободный, а они, боящиеся начальства, того, что урежут ставку, говорящие только о скандалах и улыбающиеся только в день зарплаты, как они могут быть свободными? Ах, какая же опасная это штука поэзия. Им страшно даже подумать об этом, но это так. И оттого, что они боятся, они лгут. Все время лгут. Другим и, главное, себе. Если каждый из них вглядится в себя, то большинство поймут, что уже много лет у них не было после чтения пушкинских стихов ни тихих дум, ни прекрасных озарений, ни благоговений и слезных упований, душа не вспархивала, не блуждала в звездной беспредельной пустоте, наслаждаясь полной свободой, а тосковала, безжалостно задавленная литературоведческим анализом. То есть ничего не было. А были лишь формальный метод и строгий научный подход. Иными словами, все то, что имеет отношение к чему угодно – ботанике, геологии, медицине, географии, но не к поэзии.

А ведь все, что писал Пушкин, имеет отношение не к науке, не к музею, не к литературе, а к любому прохожему, к каждому из них. Не потому что он написал хорошо, а потому что Татьяна им близка, потому что и они на ее месте поступили бы точно так же. Мучились от любви, писали письма, и трепетала бы душа, рвалась навстречу ему, как рвутся и трепещут миллионы душ и сердец. Их трагедия в том, что они уверены, что опыт истории сделал свое дело и оттого они мудрее и прозорливее, нежели Пушкин, Натали или Вяземский. Что они бы увидели Пушкина по дороге на дуэль, остановили, что, случись им поссориться с ним, ни за что не стреляли в него, сохранили бы для потомков. Да ничего подобного. И они бы стреляли и они бы убили. Да и убили, собственно.

В заключение стоит отметить, что эти замечания можно приложить к большинству деятелей гуманитарных наук, вне зависимости от того, занимаются они Пушкиным или Толстым, Невским или Грозным, Наполеоном или Людовиком Святым. И хорошо, если наука занимается сама собой, но, к сожалению, очень многие вещи затем попадают в учебники и разносятся по головам. Когда же осядет муть, остается немного. Пушкин наше все, Лермонтов убит, Гоголь странный, Толстой босиком, Чехов певец сумерек, Блок 12, Есенин пьяница, Маяковский трибун, а Тургенева никто не читал. Вот и все.

  • 1
Но есть же и "Прогулки с Евгением Онегиным" Альфреда Баркова...

  • 1
?

Log in

No account? Create an account