?

Log in

No account? Create an account

Entries by category: город

(no subject)
boris_yakemenko

АКАКИЙ АКАКИЕВИЧ

 

И Петербург остался без Акакия Акакиевича,

как будто бы в нем его никогда и не было. Исчезло и скрылось существо, ничем не защищенное, никому не дорогое, ни для кого не интересное.

Н.В.Гоголь

 

Прошло девять дней (и даже больше) с того момента, как Москва осталась без Лужкова. По мысли А.Штайнальца, именно смерть задает масштаб человеческой личности. Перефразируя эту максиму, можно утверждать, что отставка задает масштаб личности чиновника. То, как он себя держит, как он принимает случившееся, свидетельствует о нем иногда больше, чем годы, проведенные в кресле.

Лужков выдержать удар не смог и, как говорят на Востоке, потерял лицо. Выход из «Единой России», письма, горячечный судебный иск – все говорило о том, что потрясение оказалось слишком сильным. Оказалось, что он очень слабый политик, что все держалось исключительно на доверии Кремля, а не на харизме и способностях. Именно последние дают ощущение самодостаточности, самоценности и укрепляют мужество и чувство собственного достоинства, которые спасают человека в критическую минуту. Но, что гораздо важнее, за эти годы он, как выяснилось, так и не научился различать, где друг, а где враг, что можно делать, а что нельзя. Именно поэтому бросился вместе с супругой обижаться в «Нью Таймс», - одно из самых беспринципных и оголтело антироссийских СМИ, мгновенно спустившись с котурнов и встав в один ряд с тяжело больной Новодворской, своим врагом Немцовым и списанным фашистом Лимоновым. Даль интервью, не поняв главного. Того, что с его помощью антироссийский журнальчик ловко еще раз решил главную задачу – показать, что Россия плоха и безотрадна. Интересно, что раньше в «Нью Таймс» Лужкова кляли тоже по той самой причине, по которой теперь зовут в гости.

Величие и могущество власти с библейских времен считается одним из самых тяжелых искушений. Для Лужкова оно обернулось коварным соблазном, а рои придворных льстецов и мудрецов, как уже бывало, успешно лишили хозяина хоть сколько-нибудь критического взгляда на окружающий мир. Получилось по Аверченко, у которого мальчик Сережа за рубль купил себе показное уважение лучшего драчуна гимназии, которого отныне всегда и везде побеждал и скоро так поверил в свою мнимую силу, что действительно решил покончить с тем самым драчуном… И через пять минут Сережа лежал перед всей гимназией в грязи и слезах, осознавая свое ничтожество и хрупкость иллюзий.

Проблема Лужкова оказалась в том, что он (и его окружение) успешно построили для него удивительный мир, в котором все шло по мановению руки. Решались социальные проблемы, воздвигались дома, вперед устремлялись дороги, попутно писались умные книги о серьезных проблемах. Он поверил в себя, как гения управления, а в свою жену – как гения строительного бизнеса и совершенно искренне был убежден, что она сама выигрывает конкурсы. То, что он ей не помогал и никому не звонил, очевидно, но для примера давайте представим себе факультет ВУЗа, куда поступает жена или ребенок ректора данного учебного заведения. Неужели ректор станет звонить декану или заведующему кафедрой и умолять принять? Они, разумеется, поступят и без этих формальностей, а ректор всегда сможет совершенно искренне сказать, что он за них никого не просил и будет прав.

Постепенно основой системы стал не профессионализм, а фаворитизм. Личные вкусы Лужкова быстро выучил весь город. Любимый скульптор Церетели, любимый певец Газманов, любимый художник Шилов, любимый акварелист Андрияка… Они прирастали славой, прижизненными музеями-особняками, выставочными залами, банкнотами (чего греха таить) и было понятно, что прорваться за эту линию фронта невозможно больше никому (помню, как мы несколько лет пробивали прекрасный, необычный памятник погибшим «Помни о каждом». Мало того, что так и не пропустили, но еще и опубликовали о нем грязь в одной из центральных газет). Профессиональные пристрастия были не лучше личных вкусов. Воскресли замечательные цековские порядки, когда начальник был со всеми знаком почти с детства, грубовато, но отечески распекал, всем без разбора тыкал, называл по отчеству, делился на совещаниях своими рыбацкими успехами. А все поддакивали и соглашались теми самыми голосами, которыми, по меткому выражению Маяковского, «могло бы заговорить ожившее лампадное масло».

Тем временем город все больше жил по принципу самоорганизации. Если сначала вместе с новостройками были и храм Христа Спасителя и Казанский собор и Воскресенские ворота, то потом постепенно остались только новостройки, агрессивно втискивавшиеся в любой угол. Сносы старинных зданий приобрели характер пандемии. Коррупция и внутренние схемы постепенно почти полностью заменили внешнее управление. Хорошо помню, как директор частной школы, в которой я работал, отправлялся к руководству, запасясь всем необходимым, а потом рассказывал, как совершенствуется и развивается крапивное образовательное семя. «Сначала взятки брали пакетами, чтобы решить вопросы вне очереди или вне компетенции, потом стали брать конвертами просто за рядовое решение вопроса и решали в обычном порядке, теперь заказывают тот или иной дорогой телефон, предмет убранства или еще что-то. Сходишь, купишь – может быть решат, а, может, и нет». Дело кончилось тем, что Лужков перестал контролировать гигантский городской организм задолго до своей отставки, а взятки стали такой рутиной, что вопросы все равно не решались.

Но, самое главное, он не заметил, что жизнью перестали быть довольны все. Круглогодичные пробки, грязь, мигранты, десятилетние стройки (площадь Белорусского вокзала лучше оставить на память в нынешнем состоянии, как прежнее Царицыно. Пусть потомки ходят, как в музей, а лет через двести достроится), ужасное качество обслуживания и товаров в сетевых магазинах, отвратительный транспорт (особенно маршрутный), истребление дешевых рынков и тучи деньгососущих паразитов, которые наживаются на всем и на всех… Это закономерно привело к тому, что довольных не осталось совсем. Известно, что Павел Первый пал именно в такой ситуации, когда все, от дворянина до купца и крестьянина, перестали чувствовать себя уверенно и спокойно. Лужкову повезло больше, чем Павлу, но в целом схемы кризиса доверия и его причин оказались очень схожими. Но руководство продолжало шагать по облакам, в то время как все остальные шлепали по грязи и, желательно, в светлое время суток по хорошо освещенным улицам. 

Еще одним обременением стало уверенное сознание того, что Лужков не уйдет никогда. Сейчас запоздало может сложиться ощущение, что он сложил бы с себя полномочия «по окончании срока». Это не так. Неужели он ушел бы в 76? Едва ли. Где 76 там и 80. Где 80, там и 84. Дальше просто начинается период ожидания смерти непременно за рабочим столом, когда приходят с утра, садятся и ждут. В эти годы возрастной гандикап уже не очень ощущается самим носителем возраста (вот со стороны виднее) и все кажется, что «мы еще повоюем», что годятся еще сабли и еще не угасла казацкая мощь и сила. Поэтому с годами единственным выходом из данной ситуации все больше виделось решение Кремля, система назначения-увольнения губернаторов, которая именно в Москве себя оправдала. Поэтому то, что произошло, просто стало ответом Кремля на давно сгущавшиеся предчувствия.                    

Дальше все стало предсказуемо. «Еще не выгорели свечи у гроба», а Лужкова, как уже говорилось, начали предавать. Отрекся Митволь, мгновенно угасла лужковофилия ТВЦ, еще не утвержденный Ресин, крича с намеком «не хочу быть мэром», уже хлопочет о сносе-переносе памятника Петру под рукоплескания нацбольских приятелей, начинает «перебор людишек». Никто не вышел (про сделочный митинг упоминать не стоит), не восстал, не заступился. «Исчезло и скрылось существо, ничем не защищенное, никому не дорогое, ни для кого не интересное». Мгновенно не осталось никого и ничего, кроме пчел. И в этом отношении он оказался очень близок Акакию Акакиевичу, который долгое время жил своей шинелью и видел в ней смысл и сущность бытия, погрузился в нее и ему показалось, что мир совсем не такой, каким он был на самом деле. А с исчезновением шинели все оказалось так гротескно, гадко и мрачно, настолько хуже прошлого, бывшего, что жизнь окончилась раньше смерти. Исчез Акакий Акакиевич и на следующий день за его столом сидел другой чиновник и так же скрипел пером и сажал кляксы. Исчез Лужков, у которого были и звания и деяния и наград целый шкаф, но мир не задрожал, не рухнул, даже дождь не пошел, просто на следующий день в его кресле сидит Ресин и мучительно думает, что бы такого сделать, чтобы крепко запомниться как настоящему, так и бывшему начальству.

Пример Ресина достаточно убедителен для того, чтобы никого из команды Лужкова не назначать в мэры. Только тогда можно ожидать серьезных перемен, которые воплотятся в борьбу с пробками, а не памятниками. Но и мстить не нужно. Разбираться – да, наказывать, если необходимо – да, но не выжигать каленым железом из принципа «лишь бы не так». В свое время Екатерина почти построила в Царицыно загородный дворец. Павел Первый, ненавидевший мать, приказал после смерти переделать дворец в казарму, однако по независящим от него обстоятельствам не смог довести дело до конца. С небольшим перерывом недостроенную казарму переделал назад во дворец (которого там никогда не было) Лужков. Так что Царицыно хороший индикатор. Если завтра его обнесут забором и начнут сдирать кровлю и смывать позолоту, то это значит, что перемен ждать не приходится. Но надеюсь, что все будет иначе.