Category: происшествия

Category was added automatically. Read all entries about "происшествия".

ТРАГЕДИЯ

В Петербурге взрывы. Погибли люди. Вечная память погибшим. Силы и мужества родным и близким погибших. Хочется надеяться, что хоть сегодня болтуны из Телеграма и ФБ помолчат о версиях.

ЧЕРНОБЫЛЬ - 30 ЛЕТ


30 лет назад в газетах появилось вот такое крохотное сообщение, из которого можно было заключить, что произошло нечто заурядное и что уже сейчас все под контролем. Так мир узнал о катастрофе. Так случилась крупнейшая авария в истории атомной энергетики.

Ничего подобного мир до этого момента не переживал. В результате взрыва на атомной станции в Чернобыле был полностью разрушен реактор, погибло более 100 человек и сотни перенесли лучевую болезнь, более ста тысяч человек были эвакуированы, прекратил существование город Припять и многие села и деревни вокруг. Радиоактивное облако разнесло радиацию по большей части территории Европы. Для того, чтобы хотя бы примерно понять, что там творилось, нужно прочесть один из самых страшных документов того времени – «Чернобыльскую тетрадь» Григория Медведева (http://lib.ru/MEMUARY/CHERNOBYL/medvedev.txt), который пишет о том, как сотрудники станции, зная, что обречены, не давали распространиться аварии. Как «компетентно» оказалось руководство. «На каждом шагу - подлость и благородство, самопожертвование и крайний эгоизм», - писал Д.С.Лихачев о блокаде Ленинграда. Но эти слова вполне приложимы и к Чернобылю.

Примечательно, что «подлость и благородство» было и далеко за пределами станции. Мало кто знает, какой подвиг совершили советские ученые после Чернобыльской катастрофы, как несколько человек отстояли советскую атомную энергетику от западной «научной общественности», которая уже все за нас, как обычно, решила. Один из очевидцев вспоминал:

«В конце лета 1986 года, встретив меня на лестнице в институте, Легасов (академик, член правительственной комиссии по расследованию причин и по ликвидации последствий аварии. Б.Я) позвал в свой кабинет. Перевернув лежащую на столе бумагу, он предупредил: то, что я сейчас увижу, не предназначается ни для чьих глаз и ушей. На одной стороне листа находился английский текст, на другой — русский перевод. Могу только предположить, из каких источников был получен этот документ.

Передо мной лежал будущий сценарий посвященной Чернобылю специальной сессии МАГАТЭ в Вене, который заранее расписали какие-то наши «друзья». Они предполагали, что в своем докладе о чернобыльской аварии Советский Союз не скажет ничего конкретного. Поскольку эти реакторы относятся к реакторам военного типа, все будет засекречено и доклад продлится всего полчаса. Дальше расписывались выступления — содержание каждого передавалось одной-двумя фразами.

В конце был проект постановления МАГАТЭ: закрыть в Советском Союзе все атомные реакторы РБМК-1000 (реактор большой мощности канальный), выплатить огромную репарацию пострадавшим от радиоактивности странам, обеспечить присутствие иностранных наблюдателей на каждом атомном реакторе Советского Союза. Я посмотрел на Легасова. Тот кивнул: «Да. И это нам надо будет переломить». И как он начал ломать! Привлек к написанию доклада виднейших специалистов. В нем не скрывалось ничего относительно устройства реактора, выброса радиоактивности, отселения людей, жертв аварии. В результате министерское начальство написало на докладе резолюцию о том, что его нужно уничтожить, а авторов привлечь к уголовной и партийной ответственности. Тогда Легасов поехал отстаивать свою точку зрения к Рыжкову. Тот разрешил выступить с докладом, взяв ответственность на себя.

Легасов добился того, что ученых, разрабатывавших РБМК (абсолютно невыездных!), командировали с ним в Вену. И вот в августе 1986 года он выступил с докладом, продолжавшимся почти пять часов. На экране за его спиной слева располагались тезисы доклада, таблицы, а справа шли фотографии и фильмы, с риском для жизни снятые в Чернобыле нашими институтскими операторами. Когда у присутствующих возникали вопросы, с мест поднимались те самые ученые, которых Легасов привез в Вену. Они говорили так веско и убедительно, что эксперты МАГАТЭ записывали за ними каждое слово. В результате ни один пункт из того «сценария» не вошел в резолюцию. Вечером, когда Валерий Алексеевич прилетел из Вены, я с нетерпением ждал его в вестибюле института, боясь пропустить. Влетает Легасов, не дождавшись лифта, взбегает на свой третий этаж по ступенькам и на ходу кричит мне: «Победа!» Вскоре спускается. Зная, что он поедет в Политбюро, я решаю его дождаться, чтобы первым услышать новости.

И начинаю опять ходить в вестибюле. Хожу так несколько часов. Наконец Легасов возвращается, и я понимаю, что он совершенно раздавлен. Поднимает на меня глаза и говорит: «Они ничего не понимают и даже не поняли, что нам удалось сделать. Я ухожу в отпуск». Он ушел в отпуск и вскоре тяжело заболел, сказались огромные полученные дозы. После его самоубийства в 1988 году меня попросили проверить его бумаги и рабочие вещи на радиоактивность, прежде чем передать семье. Когда я поднес к ним счетчик, он часто застучал. Практически все вещи были радиоактивными…

Известно, что Легасова не любил Горбачев. Осенью 1987 года был составлен список чернобыльцев, представленных к званию Героя, и Александров на собрании института уже поздравил его с наградой. А позже выяснилось, что Легасова вычеркнули из списка по указанию Горбачева. И это при том, что все те, кто работал с ним в Чернобыле, считали, что ему надо дать даже не Героя Социалистического Tруда, а Героя Советского Союза — настолько часто он собой рисковал… Возможно, сыграло роль то, что Легасов, а не Горбачев, по результатам опросов был назван человеком года в 1986-м. Это тоже не добавило ему любви начальства. http://www.postchernobyl.kiev.ua/intervyu-uchenogo-kotoryj-20-let-naxodilsya-ryadom-s-reaktorom/

Подлость и благородство, самопожертвование и крайний эгоизм в этом отрывке видны, как в капле воды. Чернобыльская катастрофа еще долго будет примером того, как опасно обольщаться технологиями и как в любое время и в любом месте можно встать на защиту страны.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...

Трагедия в Бельгии в очередной раз показала, что в подлинных причинах происходящего никто разбираться не собирается. «Террористы отомстили за приговор главарю». США заразили весь мир какой-то непроходимой, голливудской, искрометной тупостью, которая все явления мира упрощает и низводит к деньгам, комфорту и злым людям, которые мешают жить и распространять айфоны и киношные боевики по миру именно потому, что злы. И надо их победить (то есть убить) и тогда все будет хорошо. Уже за несколько лет убито несколько десятков миллионов злых, неправильных людей (злых и неправильных детей, женщин, стариков), стерто с лица земли несколько стран, в которых зло свило себе прочное гнездо, но мир отчего-то никак не может стать обителью добра. Видимо, надо поднажать с бомбежками.

Бельгия была всегда максимально комплиментарна и к обычным мигрантам и к злым. Однако все равно получила серию терактов, которую убого и примитивно сейчас объясняют, в который раз сводя все к ИГИЛ и мести. Когда в следующий раз рванет в Ватикане, в детском приюте, в монастыре, в какой-нибудь Аркадии типа Швейцарии, что еще будет придумано? Любая серьезная аналитика в публичном пространстве отсутствует напрочь, заштампованное сознание массового потребителя требует объяснить все быстро, просто, «без заморочек».

- Что произошло?
- Теракт!
- Вау. А видео с места трагедии уже есть? Очень хотелось бы… да…
- Пожалуйста.
- Вау. Какой ужас. А кто виноват?
- ИГИЛ.
- Вау, ИГИЛ… Ну да, теперь все понятно. Какие мерзавцы. Безобразие.
- Не то слово.
- А еще видео есть?
- Конечно.
- Спасибо. Вау, какой ужас… Погромче сделайте там, а то не слышно криков… Вау… ужас… Вон тот салатик передайте, пожалуйста.

Что им понятно? Что ИГИЛ? И что ИГИЛ? Ничего не понятно, но бредовый ответ всех устраивает. А это значит, что все это будет продолжаться. Вот и премье Бельгии говорит именно о том, что это далеко не конец. https://news.mail.ru/incident/25213703/?frommail=1

В чем проблема? Во-первых, в том, что главного виновника запрещено называть, хотя его все знают. Это США. Именно благодаря США случилась эта трагедия, так же как и десятки других трагедий подобного рода. Именно США полностью виновны в том, что произошло. Отмена Америкой международного права и ставка только на силу, разговоры об «американской исключительности», угрозы, поддержка всех международных бандитов, террористов, насильников, убийц, создание террористических группировок, военные перевороты в «провинившихся» странах с убийствами национальных лидеров и развязыванием войн – все это уже породило трагедию во Франции и еще породит множество других трагедий. Поэтому организаторов и виновных надо искать в посольствах США в Европе. Уверен, что эти поиски не затянутся надолго.

Вместе с этим необходимо, наконец, понять, с чем мы имеем дело, говоря о «международном терроризме», к которому все принято сводить. Уже говорилось (http://boris-yakemenko.livejournal.com/542446.html), что термин «терроризм» сегодня применяется очень широко и прикладывается к самым разным, причем порой противоположным, группам и сообществам. В мировых СМИ террористами именуют и тех, кто воюет против хунты в Новороссии и боевиков ИГИЛ. А вот тех, кто воевал против России во время боевых действий в Чечне, именовали «повстанцами», но никак не террористами. Но дело не только в этих терминологических спекуляциях, хотя «война терминологий» сегодня является важнейшей частью информационной войны.

Дело в том, что нынешний терроризм (в рамках рассматриваемого сюжета будем применять этот термин только к выходцам из ИГИЛ и других радикальных исламских группировок) имеет весьма своеобразную природу, понять которую необходимо. В отличие от терроризма второй половины XIX - начала XX веков, который имел четкую цель и был направлен против конкретных людей, сегодняшний терроризм «бесцелен» в том смысле, что он направлен не на отдельных людей или конкретные группы, а направлен «вообще». Если вспомнить, что современный терроризм нередко объявляют реакцией на внешние международные условия, то тогда его бесцельность, его рефлекторный характер становятся очевидны. Простуда или грипп возникают как реакция на неблагоприятные внешние условия, у них нет задачи уничтожить (победить) человека или навредить ему, а если даже им удается свести человека в могилу, то они гибнут вместе с ним. То есть у них нет цели, а есть процесс, вызванный определенными условиями, процесс, который протекает вяло или активно. И поэтому нельзя победить терроризм, защитив потенциальные жертвы, то есть убрав предполагаемые цели. Во-первых, нельзя убрать и защитить всех. Во-вторых, цели нет, вернее, процесс и есть цель. А значит и борьба должна строиться, исходя из этого положения.

Если встать на эту позицию, то становится ясным, что задача террористов – спровоцировать конфликт, который ни к чему не ведет, не решает никаких задач. Просто конфликт «вообще», лишенный конкретного содержания. Таким образом, решаются сразу две задачи. Первая - под знамена «конфликта вообще» можно собрать максимально большое количество самых разных людей, а вторая – в рамках «конфликта вообще» становятся неважными конкретные поводы, будь то нефть, атом, Коран, Библия или Сирия. То есть конфликт кооптирует любые противоречия, как значимые, так и не значимые и, пропустив через себя, превращает их в политическую энергию, приводящую, в терминологии Г.Бейтсона к «схизмогенезу». Энергию (и это важно понимать), неизбежно меняющую обе противоборствующие стороны.

Поскольку речь зашла о политической энергии… Сегодня политика на Западе почти перестала существовать. Обама, Олланд, Меркель, Берлускони не политики, а либерально-демократические проекты, политтехнологические конструкции, которые почти полностью несамостоятельны в принятии решений. То есть они не производят политику. И все меньше способны на фундаментальные, серьезные решения. В то время как люди получают все больше проблем, политики все меньше могут им помочь, поскольку завязли в корпоративных соглашениях, стали гораздо менее самостоятельны и, соответственно, все меньше могут обещать без риска потом оказаться лжецами. То, что считается сегодня политикой, рождается не в кабинетах, а в ток шоу и обслуживает не конкретных людей, а абстрактные «ценности демократии». Важно учесть еще и замечание З.Баумана, который писал, что сегодня политика и власть впервые разделились и все больше отдаляются друг от друга, а это значит, что политика превратилась в технологию. Однако потребность в политике не просто осталась – она возрастает. И из щели между политикой и властью вырастает тот самый терроризм, который создает политическую энергию, то есть генерирует политику. Такую, какая им (и не только им) понятна. Возможно, именно этот фактор и влечет в ряды террористов постоянное пополнение из Европы. Незыблемый закон конного боя состоит в том, что конницу, несущуюся галопом, можно остановить только конницей, пущенной в галоп. То есть одну политику можно победить только другой, более сильной политикой.

Еще одна проблема. То, что делают террористы, не атрибутировано в понятных категориях. И главная из этих категорий - война. Иными словами, нам необходимо задаться вопросом – то, что они делают, уже война или нет? Хотят они войны или нет? Проблема в том, что само понятие «война» в последние несколько десятков лет оказалось полностью размыто, утратило привычные определительные категории. Все европейские войны первых двух третей ХХ века являлись масштабными, массовыми и именно они создали то представление о войне, которое существует в европейском сознании. Сегодня таких войн нет по определению. «Традиционная» война имела мифологический статус Немезиды, то есть истины в последней инстанции, суда истории, после приговора которого победителей не судили, а побежденные не сопротивлялись. Сегодня невозможно определить ни победителя, ни побежденного, причем формальный победитель своей победой нередко лишь утверждает неправоту и несправедливость. «Традиционную» войну должно желать общество или ведущие общественные группы. В 1914 году 89% европейских и русских интеллектуалов были за войну. Сегодня войны не хотят нигде, ее боятся, так как она разрушит комфорт, к которому полвека шло европейское общество.

Войны теперь не объявляют, в них сползают постепенно, они не имеют традиционного конца с капитуляциями и договорами, соответственно их перестали называть войнами. События в Югославии, Ираке, Афганистане, Ливии именовались как угодно. «Конфликтами», «подавлением», «наведением порядка», «восстановлением демократии», но не «войной». Для того, чтобы одержать верх над террористами, международному сообществу нужно «договориться о терминах». Если эти события начать считать войной, то ей нужно придать понятные контуры. Война всегда ведется между различными политическими субъектами, оформленными в виде государств, и является, как правило, делом всего народа. Как только европейские политики, например, поймут (решат), что это война, тогда станет понятно и что такое «мир», то есть станет ясна цель.

В противном случае будет как в Ираке, куда США вошли, не «договорившись о терминах» и исходя из устаревшего положения о том, что субъектом войны обязательно должно быть государство. В ходе «войны» оказалось, что в Ираке главный противник не государство (режим Хуссейна), а традиционные исламские общины, в результате чего военная стратегия стала проваливаться, конфликт стал перманентным, пришлось на ходу признавать, что религиозный фактор был выпущен из виду, забыть о химическом оружии, которое стало поводом и в конце концов уйти. Если же это не война, то тогда необходимо понять, что это опять же для того, чтобы определить цели, понять, что такое «победа» и каковы ее формы. Если война это, как иногда говорят, «неустранимая возможность», то, отказываясь рассматривать происходящее на Ближнем Востоке как войну, мы должны признать, что возможность становится устранимой и искать средства устранения ее. Наконец, только война (в традиционных категориях) разрешает уничтожать людей, а если все, что происходит, не война, то тогда почему гибнут люди? В любом случае необходимо понимание того, что происходит.
Для понимания терроризма важно рассмотреть его еще под одним углом, под углом борьбы «истории» и «неистории», понимая и то и другое, как состояние, в котором пребывает общество. Сегодняшний Запад (включая США) живет, преимущественно, настоящим и будущим, в то время как Ближний Восток прошлым и настоящим. При этом особенностью развития западного, нетрадиционного, в терминологии К.Леви Стросса условно «горячего» общества является то, что прогресс техники, информационных систем, прав человека и пр. являются факторами, усиливающими ощущения пребывания в будущем и разрыва с историей, с прошлым. Прошлое теряет свою монолитность, перестает быть осевой сущностью, обесценивается, фрагментируется, рассыпается на «хорошее» и «плохое», из фундамента цивилизации становится средством, поводом и предлогом. Не случайно популярны фразы типа «будущее сбывается уже сегодня», «настоящее это нереализованное будущее». В авангарде этих процессов идут США – страна, не имеющая своей истории и потому легко отменяющая чужую.

В традиционных ближневосточных обществах («холодных») информационно-технологический прогресс часто вызывает прямо противоположную реакцию, выражающуюся в стремлении к возрождению традиционных форм прошлого. История становится важнейшей основой консолидации, прошлое идеализируется как точка, где сходятся все начала и концы, все цели и средства. Не случайно отсылки к истории, традиции постоянно звучат в речах ближневосточных лидеров и даже уничтожение памятников и святынь боевиками ИГИЛ есть признание силы истории, война с ней, попытка выйти из нее, преодолеть ее силовое поле, чтобы немедленно создать свою, новую. Иными словами, если мы с террористами живем в одном мире, то это не значит, что мы живем в одном времени. А это, в свою очередь, означает, что исторический фактор должен быть включен в противостояние, необходимо уравняться с ними во времени, в противном случае, прямо по Лао Цзы, ударяющий наполненным (историей) по пустому (внеистории) имеет много шансов одержать победу. Если же победит другая сторона, нельзя забывать слова Унамуно, обращенные к Франко: «Победить – не значит убедить». После победы нужны будут технологии переобучения и переубеждения побежденных, включения их в настоящее и будущее, иначе «повторится все, как встарь» и вновь будут гибнуть люди.

Таким образом, нами были только намечены некоторые вопросы и проблемы, неизбежно встающие перед всеми нами в ходе противостояния террористам. О решении этих проблем и о сущности описанных выше явлений необходимо думать современным историкам, философам, политологам. В противном случае, как писал упоминавшийся выше А.Пятигорский, «недуманье о каких-то вещах имеет своим прямым следствием ослабление, а иногда и прекращение социальных отношений, связанных с этими вещами». Добавим – прекращение в одностороннем порядке. А этого нельзя позволить. Сегодня решается судьба европейской цивилизации.

ПРЕДВАРИТЕЛЬНОЕ - 2

Уже тепло…

«Согласно данным опроса ВЦИОМа, в Заксобрание Костровской области пройдут "Единая Россия", "Справедливая Россия", КПРФ и ЛДПР. "Единая Россия" получает 50,8%, "Справедливая Россия" - 14,3%, КПРФ - 13,5%, ЛДПР - 7,3. http://www.interfax.ru/russia/466436 Тем временем оппозиционный Пегас с переломанными ногами и оторванным хвостом летит с ПАРНАСа, набирая, по данным опросов на выходах с избирательных участках, сокрушительные 2,6% (необходимо 5%). Однако им следует утешаться тем, что всегда есть те, кому хуже – например, партия "Против всех" - 1,4%, ПАРЗАС - Партия за Справедливость - 0,5%, Патриоты России - 0,4%, Города России - 0,3%, Зеленые - 0,4%, Демократическая партия России - 0,2%, "Родина" - 0,2%, партия "Свободные граждане" - 0,1%.

Но, собственно, какая разница. Для этих, с Парнаса, главное – движуха. Процесс, а не результат. А движуха есть. «В штабе «Открытой России» сотрудники полиции обнаружили более 500 тысяч рублей. А до этого у координатора «Открытой России» Рябова – два лимона (это помимо того, что растыкано по щелям и не нашли). А еще вроде бы мокрое дело - в одной из квартир жилого дома по улице Депутатской, в которой расположен штаб «Открытой России», якобы произошло кровавое побоище и вроде бы кто-то «умер смертию» «на почве раздачи денег». http://lifenews.ru/news/161462 Это бывает и еще как бывает, как говаривал незабвенный Коровьев.

А представляете, они хотят к власти придти…

Это все равно как Цорионов хотел бы стать Патриархом.

LOL

КОНЦЕНТРАЦИОННЫЙ МИР

(«Феномен Освенцима» в социальной жизни и общественной мысли Европы)
обувь.jpg
В данной статье речь пойдет о концлагерях в несколько непривычном ракурсе - как феномене социальной жизни и общественной мысли Европы середины-второй половины ХХ столетия. Феномене, масштаб влияния которого на общественное сознание европейцев до сих пор до конца не осознан. Сегодня, когда мир переживает кризис политических и общественных институтов, в связи с чем забвение или даже оправдание худших страниц истории ХХ в. становится инструментом влияния на социум, средством решения сиюминутных политических и экономических проблем, все меньше надежд, что это осознание произойдет. Словосочетание, вынесенное в заглавие, впервые употребил Д.Руссе (l’univers concentrationnaire) и, на наш взгляд, оно наиболее точно и обобщенно передает суть рассматриваемого явления. Строго отлаженная система, огромное количество «граждан», массовые «миграции» по «городам»-лагерям, почти полное отсутствие информации из внешнего мира, своя система правил и законов и, наконец, «столица» Освенцим оправдывают термин «концентрационный мир» в полной мере.

Почва для возникновения «концентрационного мира» или «феномена Освенцима» (назовем его так), считающегося апофеозом, сублимацией концлагеря, как явления, начала готовиться сразу после окончания Первой Мировой войны. Победителей в этой войне не было, она была проиграна всеми. Поскольку победу было некому праздновать, никто не ликовал, облегчения не наступило, тяжелейшая операция не вылечила больного, а лишь ухудшила его положение, поставив под вопрос все ценности минувшего столетия и целесообразность наступившего. Это хорошо видно по работам О.Шпенглера, М.Вебера, Т.Манна, Э.Фромма, А.Камю, Э.Ремарка, Алена и десятков других писателей, историков и философов. Они пытались понять, как стало возможно то, что произошло, каким образом, во имя чего «мудрецы и поэты, хранители тайны и веры», визионеры, романтики и символисты убили миллионы людей?

Поскольку война не решила проблем, они немедленно вернулись после ее окончания, стремление к реваншу, в смеси с отчаянием и обидой, стало тем зерном, из которого немедленно начала расти новая война, ставшая неизбежной еще за 30 лет до своего начала. «Северная Европа перестала быть «кузницей человека», - писал психолог Б.Беттельхейм, - как бы не тяжело было это признать моему поколению, пока приход к власти Гитлера не сделал этот факт очевидным для всех». Именно с общим упадком духа послевоенной Европы был связан расцвет психоанализа и колоссальный интерес к нему. Место идеологии окончательно заняла психология, которая затем стала оказывать сильное влияние на религиозную мысль – примечательно, что один из самых влиятельных протестантских богословов первой половины ХХ в., идеолог «христианства без религии» Д.Бонхеффер был сыном психиатра. Стоит отметить, что СССР, благодаря послереволюционной мобилизации, сверхзадачам новой власти и требующегося для их решения максимального напряжения сил сумел избежать общеевропейского духовного и аксиологического кризиса.

В результате общественное сознание Германии согласилось с необходимостью преодолеть горечь и унижение Версаля любой ценой. Состояние потрясения и поиск выхода очень точно описаны А.Гитлером в «Mein Kampf». Он вспоминает, как был ошеломлен («Заплакал впервые после смерти матери… все напрасно… мы жалкие презренные преступники…»), возмущен («меня охватила ненависть к виновникам случившегося»), и начал желать сделать все, чтобы исправить ошибки («я должен заняться политикой»). Озабоченные до войны только собственным будущим, немцы теперь задумались о будущем государства. Именно желание реванша привело к власти А.Гитлера в 1933 г., нация, давшая миру Шиллера, Гете, Канта, Гегеля, Бетховена, Вагнера, Дюрера, Бисмарка, пошла за неудавшимся заурядным художником, ефрейтором, совсем недавно ночевавшим в приютах и под мостами Вены.

Таким образом, общественное сознание согласилось и с возникновением и существованием концлагерей. Согласилось по двум причинам – в силу описанного выше морального упадка нации, вызванного Первой Мировой войной, а также потому что считало, что восстановление престижа страны, уничтоженного Версальским миром, восстановление, требующее огромных усилий, потребует и соответствующих жертв. «Нацистское государство развивалось по определенному плану: оно соединило в себе эффективность современных технологий, презрение к общечеловеческим ценностям, нигилистический национал-социализм, бесчеловечность и стремление к власти любой ценой. Все эти черты взаимно усугублялись, что и привело к развязыванию тотальной войны. Это произошло в Германии и, самое странное, не встретило серьезного противодействия», - писал Б.Беттельхейм. Именно поэтому многие крупнейшие лагеря создаются еще до начала Второй Мировой войны – Дахау (1933 г.), Заксенхаузен (1936 г.), Бухенвальд (1937 г.) Маутхаузен (1938 г.) и, вскоре после начала войны, создается Освенцим (1940 г.).

Что же представляет собой «феномен Освенцима» в истории ХХ в.? О том, что это не просто символ концлагеря, не просто место массовой гибели людей, а обнаженный нерв столетия, свидетельствует выражение «мир после Освенцима». То есть мир после концлагерей. По точному выражению Т.Адорно, Освенцим стал фатальным диагнозом для европейской цивилизации, «после Освенцима нельзя жить дальше».

«Концентрационный мир» впервые в истории сознательно и максимально приблизил огромные массы людей к животному состоянию. Концлагеря стали чудовищным экспериментом, показавшим принципиально новые состояния человека, которые прежде не имели условий для раскрытия. Публичное и унизительное отправление естественных надобностей, использование одной миски в качестве емкости для еды, ночного горшка и тазика для умывания, отсутствие ложек (при их исчерпывающем наличии на складах лагерей), заставлявшее заключенных лакать еду или есть руками, частое публичное обнажение во время различных процедур, – все это практически полностью стирало грань между человеком и животным. Это лишало человека возможности защищаться даже психологически, у него, по выражению Э.Фромма, «не оставалось ничего, кроме собственного тела.. ничего, кроме нашего в самом прямом смысле голого существования». Обнаженный человек по определению чувствует себя беззащитным перед любой опасностью, нежели человек одетый. Д.С.Лихачев, оказавшись в заключении, вспоминал, что сидевший с ним опытный узник «когда меня вызвали ночью на допрос, посоветовал мне надеть пальто … «На допросах надо быть тепло одетым, будешь спокойнее»… Я сидел в пальто, как в броне». То есть одежда в действительности помогала лучше выдержать унизительную и опасную процедуру, сохранить себя.

Усилению животного состояния способствовало клеймление узников, татуирование номера, который лишал человека имени – важнейшего элемента самоидентификации, связи с метафизической действительностью – и выстраивал прямую аналогию с рабом или со скотом, предназначенным на убой. Что касается миллионов узников-евреев, то для них татуировка была особенно унизительной, так как являлась прямой отсылкой к варварской эпохе. Тора напрямую запрещает татуировку («И царапин по умершим не делайте на теле вашем, и наколотой надписи не делайте на себе. Я - Бог» (Левит. (Ваикра) 19.28), так как татуировкой пользовались варвары и идолопоклонники и делать ее, значит уподобляться им.
Таким образом, миллионы людей, оказавшихся в лагерях, открывали в себе и окружающих (особенно в эсэсовцах, а также тех заключенных, кто обслуживал систему – капо и пр.), такие глубины безумия, жестокости, ужаса, что это полностью парализовало у людей волю к сознательной жизни и тем более волю к сопротивлению, оставляя лишь механическое существование. Поэтому может показаться удивительным, что по сравнению с большим количеством заключенных число самоубийств в концлагерях было очень мало. Это был один из парадоксов системы, который можно объяснить тем, что жизнь в концентрационном мире стала равна смерти и наоборот.

Система концлагерей была выстроена так, что смерть, которая обычно представляется, как некое мгновение перехода из временной жизни в вечную, как отрицание жизни, оказалась внесена непосредственно в жизнь и существовала в ней продолжительное время. То есть человека, которого раньше убивали (или он умирал) один раз в конце жизни, теперь убивали на протяжении жизни. В результате жизнь и смерть становились неразличимы и наразделимы между собой, по точному выражению Х.Арендт, «смерть теряла признак конца жизни». В этой ситуации человек переставал понимать, жив он или мертв, и если жив, то можно ли назвать жизнью то, что хуже смерти. Все вокруг показывало, что он скорее мертв, чем жив и живет в царстве смерти. Поэтому, как отмечает П.Леви, «старожилы» лагерей ненавидели вновь прибывших, поскольку от них «пахло волей». Очевидно, не столько волей, сколько настоящей жизнью.

«Ретроспективное существование» (по выражению Э.Фромма), то есть существование, когда все лучшее, все похожее на жизнь, осталось в прошлом, а будущего нет, лишь подчеркивали «пребывание в смерти». В результате одним из следствий системы концлагерей становится равнодушие и даже стремление к смерти, перекрывающее естественное желание жить. У тысяч людей развивается психология человека, сидящего в камере смертников, когда каждый день, как последний и возникает стремление приблизить конец, каким бы он ни был, чтобы освободиться от страха. Однако, как уже говорилось выше, апатия не позволяет приблизить этот конец искусственным путем – если «эта» смерть уже здесь и она такая, какую ее видят заключенные, то есть ли смысл приближать «ту». В результате этой парадоксальной ситуации человек оказывался постоянно находящимся между жизнью и смертью – он не имел сил и желания покончить с собой, но и не имел возможности жить. Возникала неизвестная ранее новая, «третья», пограничная форма существования, формировавшая новый тип человека – обитателя «концентрационного мира», преддверия мира загробного, которого, по точному замечанию Ж.Амери, больше интересовало не «что произойдет», а «как произойдет». То есть боялись не смерти, а умирания и его форм.

Парадоксальность этой ситуации подчеркивалась тем, что даже те заключенные (например, из «зондеркоманд» - эти команды занимались доставкой людей в газовые камеры и уничтожением тел казненных), которые точно знали о том, что обречены – всех членов «зондеркоманд» обязательно уничтожали – продолжали жить, действовать, выполнять те чудовищные обязанности, которые на них возлагались. «Ведь все они совершенно точно знали, - писал комендант Освенцима Р.Хесс, - что по окончании акций их постигнет та же судьба, что и тысячи их товарищей… И всё же они проявляли усердие, которое меня всегда изумляло. Они не только никогда не говорили жертвам о предстоявшем и заботливо помогали им раздеваться, но даже применяли силу против упрямцев. И даже уводить беспокойных и удерживать их при расстреле они тоже помогали. Они так вели жертв, что те не могли увидеть унтерфюрера с ружьём, стоявшего наготове, и тот мог незаметно приставить ружьё к затылку. Так же они обращались с больными и немощными, которых нельзя было доставить в газовую камеру».

Проблема была еще и в том, что начиная с середины XIX столетия Европа последовательно себя разоружала религиозно перед описываемыми грядущими катастрофами через «либеральную протестантскую теологию», через рационализм Л.Фейербаха, через «смерть Бога» Ф.Ницше, через пессимизм А.Шопенгауэра, через уже упоминавшееся «христианство без религии» Д.Бонхеффера (погибшего в концлагере). В результате опыт религиозного осмысления цивилизационных и жизненных катастроф, представления о бессмертии, о реальности жизни за порогом смерти, были утрачены, мир теперь осмыслял научный рационализм (Германия в первой трети ХХ столетия была одним из мировых научных центров, а немецкий язык был языком мировой науки), и когда возник «Концентрационный мир», большинство его обитателей оказались совершенно беззащитны. Поэтому, скорее всего, не случайно, что единственное и беспримерное восстание в истории Освенцима - восстание «зондеркоманды», обслуживавшей крематории в Биркенау - было организовано и осуществлено в дни праздника Суккот евреями, никогда не терявшими связи со своей религиозной традицией.

В целом же исследователями концлагерей и очевидцами было замечено, что люди, немощные телом, но имевшие любую духовную опору, лучше переносили лагерную жизнь и чаще оставались в живых, чем физически сильные натуры. «Религиозная вера, - писал Ж.Амери, - в решающие моменты оказывала им неоценимую помощь , тогда как мы, скептики-гуманисты, напрасно взывали к своим литературным и художественным кумирам… Верующие держались лучше и умирали достойнее, чем их бесконечно более образованные и искушенные в тонкостях мышления неверующие или аполитичные товарищи». В целом Ж.Амери очень хорошо показал, в каком ужасном состоянии в Освенциме оказывались скептики-интеллектуалы. Разум, интеллект, образованность, начитанность, то есть то, что прежде составляло фундамент и стержень жизни, служило источником благополучия и условием общественного положения, теперь превратилось в главного врага заключенного, становилось одним из ключевых факторов, ведущих человека к гибели.

Во многом все это было связано еще и с тем, что европейское секулярное сознание осмысляло жизнь, как необходимость достичь определенных высот в науке, культуре, общественной или политической жизни. Как только человек оказывался в лагере, все это не просто исчезало, но начинало мешать существовать. Заключенные, особенно из тех, кто принадлежал ранее к среднему классу, пытались произвести впечатление на охрану своим положением, которое они занимали до ареста или вкладом в развитие страны. Но любые попытки в этом направлении только провоцировали охрану на новые издевательства. Таким образом, жизнь обессмысливалась, что постоянно подчеркивалось окружающей действительностью. Лагерная система была построена так, чтобы сознательно обессмыслить существование. Не случайно заключенных (особенно новичков, что важно) постоянно заставляли выполнять бессмысленную работу, например, копать руками ямы при наличии лопат или таскать с места на место тяжелые камни или песок, а затем переносить их обратно. Именно на таких работах погибало больше всего заключенных – сознание бесконечности и абсолютной ненужности труда морально уничтожало человека еще до его физической смерти. Кроме того, жизнь обессмысливалась еще и тем, что человек в лагере знал, что конец может наступить в любой момент, но не знал, когда именно. В связи с этим он не мог ничего планировать, рассчитывать, не был в состоянии ни на что опереться. Еще одна проблема заключалась в том, что страдание человека имеет смысл и может быть перенесено только тогда, когда смысл имеет его жизнь. Для человека религиозного страдание в лагере осмыслялось жизнью, выходящей за пределы земного существования, всем религиозным опытом человечества. Для человека нерелигиозного после исчезновения в лагере смысла жизни оставалось только страдание, усиленное во много раз, страдание, похожее на муки животного, которое не понимает, откуда берется страдание, зачем оно и как его прекратить. Таким образом, «концентрационный мир» стал тупиком рационализма, апофеозом безрелигиозного мира сплошного ужаса, откуда нет выхода, а есть только вход.

Когда же реальная смерть все-таки наступала, человек лишался последнего права – права оставить свой след, память о себе в этом мире. Еще при жизни в лагере человек лишался самоидентификации, имени, стереотипов поведения, способности мыслить, то есть, как уже говорилось, максимально приближался к животному, а после смерти превращался в пепел, не оставляя после себя даже могилы. Мало того, пеплом из крематориев вместо гравия посыпали дорожки в городках эсэсовцев рядом с лагерями, использовали пепел в качестве утеплителя или удобрения, то есть осквернялось и унижалось даже то немногое, что еще оставалось на земле от человека. В повседневности лишенные уже при жизни всех человеческих качеств люди все равно обладают безусловным правом «умереть по человечески» и тем самым посмертно восстановить в памяти потомков многие из утраченных свойств и качеств. Однако в «концентрационном мире» именно этого права у людей не было (о чем они знали), и, в результате, Освенцим, по мнению Х.Арендт, впервые в истории предъявил миру парадоксальный «опыт несуществования», когда человек оказывался не нужен даже самому себе.

Еще одной важной подробностью «феномена концлагерей» стало то, что лагеря служили, в частности, испытательным полигоном для СС, а в целом – экспериментальной площадкой по выявлению пределов бесчеловечности, раскрытию в человеке инфернальных глубин. Эсэсовцев учили освобождаться от своих человеческих реакций и эмоций, изобретать бесконечные способы глумления над беззащитными людьми, новые формы причинения боли и страданий, определять предельный минимум жизненных потребностей в еде, гигиене, медицинской помощи. В результате исчезали правила, на которых держится любое общество и человек – от дорожных знаков до сводов законов – правила, предназначенные, прежде всего, для того, чтобы общество, государство и каждый отдельный человек были предсказуемы, ибо непредсказуемое общество нежизнеспособно, главной движущей силой в нем является страх. Заключенный, да и сам эсэсовец, не знали, кто именно рядом с ними, что можно ожидать от любого, кто находится вблизи.

Заключенный, превращенный в грязное, безымянное, беспородное животное, стал постоянным источником страха для охраны – страха заражения болезнями, нападения, страха стать таким же. От этого страха можно было избавиться лишь эскалацией насилия, желанием постоянно убивать. Заключенные, в свою очередь, испытывали к эсэсовцам то же чувство страха, от которого «избавлялись» либо амнезией и апатией, либо попытками отыскать в эсэсовцах минимальные человеческие черты, понять этих людей. Как писал Б.Беттельхейм: «заключенные утверждали, что за грубостью офицеры СС скрывают справедливость и порядочность, что они искренне интересуются заключенными и даже стараются понемногу им помогать. Их помощь внешне не заметна, но это потому, что «хорошим» эсэсовцам приходится тщательно скрывать свои чувства, чтобы себя не выдать… Целая легенда могла быть сплетена вокруг случая, когда один из двух эсэсовцев, инспектировавших барак, вытер ноги, прежде чем войти». Но парадокс и этой ситуации заключался в том, что сказанное выше не значит, что одни были виновны, а другие нет. «Концентрационный мир» был выстроен так, что виновны были все. Лагерное начальство и охрана далеко не всегда должны были убивать и пытать сами. Они создавали условия для расчеловечивания, а заключенные уже уничтожали сами себя.

Таким образом, Освенцим, «концентрационный мир», стал символом впервые явленного миру, по выражению В.Подороги, Абсолютного Зла. Провозгласив устами Ф.Ницше «смерть Бога» (и вместе с этим его антипода диавола, что видно по католическому и тем более протестантскому богословию, откуда диавол был почти полностью выведен, сделан предельно неконкретным), то есть абсолютного блага, Европа столкнулась с явлением Абсолютного Зла. Зла, которому, как уже говорилось, нечего было противопоставить. В связи с этим перед общественным сознанием Европы неизбежно возник вопрос. Можно ли постичь это зло, не прибегая к религиозным категориям? Оказалось, что нельзя. Все произошедшее в концлагерях было настолько страшно и непредставимо, что демонизация виновных происходила невольно, возникала «апокалиптика концлагеря». И здесь европейская мысль вновь столкнулась с неразрешимой задачей (столкновение с первым случаем произошло, как уже говорилось, в «концентрационном мире»). Опыт религиозной оценки такого рода событий был к середине ХХ столетия утрачен, а описать и постичь произошедшее в обычных категориях оказалось невозможно.

Попытка же понять Освенцим, пользуясь привычными категориями, не достигала цели, ибо то, что произошло, находилось за пределами любой рациональности и рассудительности, за границами любой науки. Можно было объяснить пассивность и апатию, пользуясь психологическими категориями «выученной беспомощности», а жестокость эсэсовцев патологиями, алчностью, садизмом, необходимостью, но «концентрационный мир» не делился без остатка на эти объяснения. «Сегодняшнее представление о концлагерях неудержимо сползает к упрощениям и стереотипам, - пишет П.Леви. – Мы стремимся приравнять тот опыт к сегодняшнему, представляя себе освенцимский голод, как голод человека, пропустившего обед, а побег из Треблинки как побег из римской тюрьмы Реджина Чели». В результате полного осознания того, что произошло, так и не случилось. Масштаб трагедии Освенцима оказался гораздо больше человеческих возможностей ее постижения, не говоря уже о том, что погружение во все закоулки ужасов, там происходивших, было не по силам порой даже тем, кто это видел своими глазами. Не случайно бывшие узники Освенцима, такие как П.Леви или Ж.Амери, попытавшиеся оценить его феномен, покончили с собой.

Кроме того, возникла еще одна проблема. Признав Освенцим и концлагеря в целом «нечеловеческим творением», «порождением Абсолютного Зла», нужно было неизбежно признать таковым и всех, кто его создавал и обслуживал. Сложность состояла в том, что нацистский режим к тому моменту рухнул и рассеялся в своих бывших адептах в общественном пространстве Европы. После войны бывших нацистских бонз было немало даже в европейском истеблишменте (достаточно вспомнить хотя бы Г.Глобке, официального комментатора расовых законов в фашистской Германии, а затем Госсекретаря и советника К.Адэнауэра), а уж насколько больше в обычных конторах было рядовых участников. Не говоря уже о структурах типа висбаденской фирмы Topf, которая проектировала и строила крематории концлагерей, а после войны не стала менять свой профиль и вплоть до 1975 г. строила крематории уже гражданские. То есть Абсолютное Зло, его носители оказались бы при указанной выше констатации для среднестатистического европейца гораздо ближе, нежели в годы войны. Не говоря уже о том, что признать нацистский режим «нечеловеческим творением» было невозможно еще и потому, что это оказалось бы слишком страшным, так как, опять же, генезис режима, его становление и развитие происходило на глазах миллионов людей, которые становились вольными и невольными соучастниками произошедшего Зла. То есть попытки понять до конца страшную правду «концентрационного мира» неизбежно выявляли очень неприятную правду о тех, кто эти попытки предпринимал и об окружавших их людях.

Кроме того, после окончания Второй Мировой войны возникла очень серьезная проблема воздаяния. Именно воздаяния, но не мести, так как месть, в отличие от воздаяния, не глобальна и сиюминутна. Можно отомстить за пытку, за конкретную смерть, но нельзя отомстить за целую жизнь, превращенную в пытку и смерть. За миллионы таких жизней. Сотни тысяч выживших узников концлагерей (в рамках данного сюжета мы говорим только о них, не умаляя значения жертв, принесенных всеми остальными) требовали возмездия. Однако ни локальные расправы над охранниками концлагерей, ни глобальный Нюрнбергский процесс не могли считаться у этих людей подлинным воздаянием, так как смерть или тюремное заключение палачей не соответствовали масштабу пережитого ужаса, который, как уже говорилось, находился вне рамок обычного человеческого опыта переживания трагедий. В результате возникла растерянность, ощущение, что подлинного воздаяния не произошло. Во многом именно этим чувством так и не восстановленной справедливости подпитывалась стратегия превращения немцев в «кающуюся нацию», чтобы за коллективным преступлением последовало коллективное наказание. «Освенцим есть прошлое, настоящее и будущее Германии», - писал Х.М.Энценсбергер. Недостаточное возмездие растягивалось во времени, в бесконечность, чтобы груз времени позволил вечно сохранить память о палачах и жертвах. Однако это привело к обратному эффекту. Чем дальше от преступления отстоит наказание, тем более оно кажется странным, если не сказать, бессмысленным. Возникал парадокс – чем дольше жертвы ждали воздаяния, тем меньше могли надеяться, что оно совершится. Не говоря уже о том, что ожидание воздаяния блокировало перспективу, навсегда оставляло ожидающих в прошлом, и, по мере того, как подрастали люди, не помнившие ужасов войны, вытесняло жертвы на обочину исторического времени.

Все эти проблемы и вопросы привели к тому, что в европейском сознании сложилось, как указывал Б.Беттельхейм, три парадоксальных, на фоне того, что произошло, подхода к «феномену концлагерей». а) существование концлагерей в человеческом обществе в целом считалось невозможным (вопреки имеющимся доказательствам), потому что акты жестокости якобы совершались небольшой группой сумасшедших; б) информация о лагерях считалась специальной пропагандой, далекой от действительности (дошло до утверждений, что газовые камеры были построены… после войны в пропагандистских целях). Этот подход поощрялся еще фашистским режимом, называвшим все сообщения о лагерном терроре пропагандой ужаса; в) информация считалась правдивой, но обо всех ужасах старались поскорее забыть. Так, книга уже упоминавшегося П.Леви о его заключении в Освенциме «Человек ли это?» была отвергнута крупной издательской фирмой «Эйнауди» и ее удалось опубликовать только в 1947 г. в неизвестном издательстве небольшим тиражом, но даже и этот тираж, несмотря на одобрительные рецензии в газетах, не был раскуплен. В связи со всем этим масштаб изучения и осмысления феномена «концентрационного мира» был неизмеримо меньше самого феномена и целостная картина в европейской историографии так и не сложилась. А если учесть, что во многом именно отношению к Освенциму, к концлагерям, как апофеозу фашистской системы Entmenschlichung(а)», означало в целом отношение к нацизму, Холокосту, всей совокупности преступлений фашизма, то и само восприятие фашизма, его чудовищной сущности, оказалось для европейского общественного сознания недостаточно глубоким для того, чтобы избежать реваншистских настроений и новой волны насилия, которые приходится наблюдать сегодня.

Однако, как бы там ни было, Освенцим стал той чертой, перейдя которую, Европа изменилась навсегда. Исчезнув, «концентрационный мир», поставил перед европейским сознанием несколько вопросов, которые оно пыталось разрешить более 30 лет и, отчасти, пытается на них ответить даже сегодня. Первый сформулировал Т.Адорно, считавший, что Освенцим есть факт тотальной культурной катастрофы Запада, после которого «любое слово, к котором слышатся возвышенные ноты, лишается права на существование» и что постоянное переживание Освенцима должно стать нервом европейского человека. Придя к этому выводу, от имени тысяч людей он спрашивал, можно ли после Освенцима жить дальше? Ответ на этот вопрос В.Подорога видел у С.Беккета, персонажи которого в мире после Освенцима не столько «живут», сколько «выживают», словно на настоящую жизнь у них под гнетом памяти уже не хватает сил. «Беккет мыслит на «посткатастрофическом языке» - в логике «распада»». Мир после Освенцима это мир, где люди не могут избавиться от «проклятых вопросов», где они существуют под гнетом ощущения «мы живем вместо них» и ничего уже нельзя исправить.

Еще один вопрос - неужели нельзя было предвидеть этого?

В.Подорога указывает на ключевую фигуру европейской литературы, в творчестве которых отразилось предчувствие трагедии. Это Ф.Кафка. «Персонажи Кафки современному читателю кажутся предвозвестниками того страшного опыта, который потом части европейского человечества пришлось пережить». Ужасы кафкианских миров стали очередным проявлением известного феномена, который заключается в том, что если народ, страну, регион впереди ждут по-настоящему серьезные испытания, войны, потрясения, то их энергия доходит из будущего, вызывая творческий подъем и озарения у людей настоящего. Так, у Петрония и Апулея, в их сплетениях разных «басен на милетский манер» и анекдотах, в их вульгарной жажде жизни сагре diem и демонстративном наслаждении всеми ее благами можно видеть прозрения грядущей гибели Римской империи. У Ф.Бэкона в «Новой Атлантиде» видны зарницы английской буржуазной революции, у Д.Казановы и Сен-Симона - предчувствия Французской революции, а у В.Маяковского и многих его современников – переворота 1917 г. В безысходности и помрачении литературного пространства Кафки можно было отчетливо видеть грядущие ужасы Освенцима. Но их не увидели и теперь не могли понять, как и почему это произошло.

Немаловажной в том, что произошло, на наш взгляд, является и роль крупнейшего западного философа М.Хайдеггера. И дело не в его поддержке нацистов - все гораздо сложнее. Именно с работами Хайдеггера многими интеллектуалами связывался «конец метафизики», то есть если Ф.Ницше заявил о «смерти Бога», то М.Хайдеггер это обосновал. Однако в контексте рассматриваемого сюжета необходимо обратить внимание на базовое положение М.Хайдеггера, касающееся бытия. Поставив вопрос о природе бытия и отказавшись от метафизического понимания последнего, М.Хайдеггер пришел к выводу, что бытие необходимо понимать не как объективную структуру, постигаемую разумом в целости, а как событие. То есть, как писал Д.Ваттимо, «бытие открывается нам не как нечто стабильное, вечное и т.д., но бытие - это лишь то, что время от времени случается в своей событийности». В результате, по мысли Д.Ваттимо, происходит «ослабление бытия», оно становится крайне неустойчивым и значение начинают приобретать вещи временные, сиюминутные. В результате М.Хайдеггер выбил почву из под ног у значительного количества интеллектуалов или людей, встроенных в интеллектуальную жизнь. И то, что являлось до войны предметом дискуссии, стало в «концентрационном мире» вопросом жизни и смерти, вывело на первый план именно случайные «события», от которых теперь человек зависел целиком и полностью. Вернее, он и был этими событиями. «Ты мог быть в лагере голодным, быть усталым, быть больным, - писал Ж.Амери, - но говорить, что ты есть вообще было бессмыслицей. А уж бытие вообще превращалось в безотносительное и потому пустое понятие… Нигде в мире у реальности не было такой реальной силы, как в лагере, нигде больше она не была настолько реальностью».

Третий, глобальный вопрос, который «концентрационный мир» поставил перед европейским сознанием (и перед каждым, пережившим этот «мир»), выражался следующим образом. Если Европа согласилась с Освенцимом (а она согласилась, иначе Освенцим был бы невозможен), значит ли это, что и я согласился бы? Или уже согласился? Значит ли это, что и во мне сидит зверь, нелюдь, значит ли, что я ношу на дне сердца не отблеск рая, а отсвет адского пламени, зерно Абсолютного Зла, которое прорастет в свое время? Сотни тысяч людей испугались сами себя, своих близких, которые, зная, что вот сейчас где-то есть Освенцим, Треблинка, Дахау, Бухенвальд, Равенсбрюк и т.д., спокойно ходили на работу, ели, пили, спали, веселились, молились. Порой прямо за колючими заборами концлагерей, в городках для обслуги, рядом с умирающими, в окрестных местечках и деревнях. Значит, они будут веселиться, есть и пить, когда и я буду там. Значит, я буду делать то же самое, когда они там окажутся.

Именно поэтому ключевой движущей силой 1960-х гг. стала молодежь, первое послевоенное поколение, не участвовавшее в кошмарах Второй Мировой войны. Эти вопросы они задавали своим родителям, они спрашивали их – что стоят ваши ценности, культура, Церковь, мораль, если все вместе они не смогли предотвратить Освенцим? Не получив ответа, они восставали на своих родителей, бунтовали и желали сделать все возможное, чтобы не быть похожими на них. То есть все-таки исправить то, что казалось неисправимым, начать жить, а не выживать, следом за своими родителями. Поэтому они начали искать новый язык, подлинную свободу и культуру по всему миру (в ФРГ, США, Мексике, Югославии, Бельгии, во Франции (Сорбонна)) выходили на улицы, создавали новое пространство жизни, убегая от проклятых вопросов (или решая их), стремясь доказать родителям, друг другу и самим себе, что они не такие, что Абсолютное Зло все-таки больше не возможно. На этой почве возникла культура рок-музыки, второе рождение пережили коммунистические и марксистские идеи, неформальные движения, стремительно развивалась идеология пацифизма, локальные войны вызывали многотысячные антивоенные демонстрации.

И сегодня, по прошествии 70 лет, память о «концентрационном мире» живет, уйдя глубоко в подсознание. И проявляет себя эта жизнь по-разному. Так, политические режимы Европы знают пределы, за которые нельзя заходить, используя механизмы принуждения. Именно поэтому не Европа, а США – страна, вообще не пострадавшая от войны и наблюдавшая все европейские ужасы со стороны – являются сегодня катализатором насилия и напряженности в мире, реализуя формулу, выработанную именно за колючей проволокой нацистских лагерей: «человек есть просто полезный и необходимый предмет для реализации государственных стратегий».

С другой стороны, попытки Европы «не замечать» организуемого США на Востоке и Западе геноцида и насилия (события в Ливии, Ираке, Афганистане, Югославии, Украине и пр.) напрямую отсылают нас к выработанным именно в «концентрационном мире» механизмам поведения, выделенным Б.Беттельхеймом – поискам внешних «мишеней для злости» и принципу «не сметь смотреть». Первый заключается в том, что в лагере направлять свою агрессивность на тех, кто ее действительно вызывал – на эсэсовцев и начальников – было равносильно самоубийству. Поэтому оставались лишь окружающие, которых и делали виновными. Второй запрещал видеть то, чего не положено, прежде всего, как убивают другого заключенного или измываются над ним. Нарушителя постигала та же участь. Если присмотреться внимательно, то можно отчетливо видеть, как оба эти принципа реализуются сегодня в пространстве Европы. Мишенями для злости становятся кто угодно, только не США и «не замечается», как в центре Европы убивают европейцев и кто именно виноват в их гибели.

В заключение необходимо сказать, что «концентрационный мир» и его столица Освенцим в европейской культуре, в истории ХХ в. стали тем местом, где с ХХ столетия содрали кожу. И это место болит, потому что такие раны не заживают до конца никогда. Из феномена под названием «Освенцим» нельзя исключить ничего и никого. Ни тех, кто варил обеды эсэсовцам, ни тех, кто погибал в медицинских экспериментах, ни, тем более, тех, кто открывал ворота лагерей. Именно последние сделали Освенцим из события бытием, то есть той жизнью, которое всегда с человеком, которая отбрасывает тень на его жизнь, когда бы он ни жил и где бы он ни находился. Любые сегодняшние попытки поставить под вопрос этот феномен, переставить местами одних освободителей лагерей с другими, освобожденных и освободителей, палачей и жертв это не только опошлять величайшую трагедию, которая не осмыслена до конца, но и лишать всех возможности этого осмысления. Поэтому когда недавно польским министром был поставлен вопрос о подлинных освободителях Освенцима, это означало лишение ответственности творцов Абсолютного Зла. Это не вопрос национальности освободителей. Это совсем другой вопрос: а был ли Освенцим вообще освобожден? И если сегодня спорят об этом, если общественное сознание молчит, значит, Освенцим продолжается.

ТРАГЕДИЯ НАРОДА

27 числа около 20 000 человек пришли в Москве на Поклонную году на акцию скорби по убитым в Донецке мирным жителям и ополченцам, которых уже насчитывают несколько сотен (http://www.ntv.ru/novosti/1224519/). Организаторами акции скорби выступили Национальная родительская ассоциация и организация «Матери России». Выступающие отметили, что ни одна из международных организаций, в которую обращались российские общественники по поводу трагедии в Одессе, когда люди заживо сгорели в Доме профсоюзов, так и не выступила с осуждением этой трагедии. Скорее всего, «не заметят» и массовые расстрелы хунтой мирных жителей под Донецком.

В связи с произошедшей трагедией несколько наблюдений.

Оппозиции, как всегда, не было. Она была отвлечена на вранье в Интернете про оплаченных посетителей акции. Тема не сказать, чтобы старая, а совсем пыльная, антикварная, родоначальником ее был персонаж с графской, альковной фамилией Пьяных, который еще 14 лет назад начал врать про 50 рублей за приход на акцию «Идущих вместе». Сколько с тех пор оригинальных мыслей на тему массовых акций пронеслось в голове у Пьяных… Вероятно, не более двух-трех. А темка жива, время от времени ее даже вытаскивают на свежий воздух подышать полной грудью. На ладан. Но, в целом, если эти люди не приходят на такие акции, то совершенно непонятно, как они собираются жить среди нас, тем более, что мы среди них жить уже давно перестали. Но это их проблемы.

Дальше необходимо отметить уникальность хунты шоколадного зайца Порошенко. Уникальность эта примечательна тем, что хунта ухитрилась возвратить в обиход европейского цивилизованного человека те вещи, за которые погибли несколько десятков миллионов человек в годы Второй Мировой войны, те вещи, которые были осуждены на Нюрнбергском процессе и, казалось, никогда больше не вернутся. Однако, как видим, это не так. Впервые за последние 70 лет в Европе убивают мирных людей, женщин, стариков и детей «за свободу», то есть за то, что они не хотят подчиняться вражескому марионеточному правительству и стремятся остаться свободными. Впервые с трагедии Бабьего Яра находят захоронения мирных граждан, среди которых беременные женщины, захоронения, торопливо засыпанные и притоптанные, захоронения не преступников и не военных. Обычных русских и украинцев. Так и хотелось продолжить «впервые с Нюрнбергского процесса на скамью подсудимых на международном Московском процессе сели…», но, думаю, к 70-летнему юбилею процесса этот пробел будет восполнен.

Кто убивал? Нет и не может быть сомнения, что убивали наемники, которых воюет у хунты немало. Свои, тем более срочники, вряд ли бы смогли сделать это. Кстати, истинных виновников сможет легко определить и непрофессионал по следующему показателю. Прежде всего, если "Эхо Москвы" пытается отмыть хунту, то преступники точно оттуда, из хунты, этот алгоритм проверен. Кроме того, если после начала расследования нет истерики в западных СМИ, кровавых рук Путина на обложках, красных звезд на буденновках, расстрельных автоматов ППШ и маузеров с дарственными надписями "товарищу Сухову комбриг М.Н.Ковун", то виноваты каратели хунты и только они. Это хорошо изучено по истории с самолетом. До расследования трагедии вся Европа (с подачи США) кляла Россию и лично Путина и открыто обвиняла ее и его в гибели самолета. Однако стоило появиться первым результатам расследования и вся западная пресса вдруг оказалась поражена амнезией, углубилась под одеяла гламурным звездам, полностью забыв о гибели почти трехсот человек. Что же случилось? Только лишь то, что результаты расследования не в пользу Порошенко и его кураторов. Тогда скорее забыть, скорее. Осталось пустить по улицам западных городов людей с хрестоматийными криками "не смейте помнить безумного Порошенко, сбившего из желания услужить хозяевам гражданский самолет" и все будет в порядке. Вот и с трагедией под Донецком такая же история. А это значит только одно... Да-да, то самое и значит.

Помимо этого, на наших глазах произошедшая беспрецедентная трагедия, в которой США виноваты так же, как если бы Обама и Керри лично притаскивали за волосы, расстреливали и закапывали каждого погибшего, оказалась страшным индикатором и диагнозом уже не для США (с ними все ясно, они не лечатся), а для всего европейского общества. США в Европе развязали войну, заткнули глотки всем европейским СМИ и европейским лидерам (где деньгами, где угрозами, где шантажом) и те согласились, что сегодня, именно сегодня, а не в V веке, когда был Атилла, не в 1220-е годы, когда монголы пошли в Европу, не в 1453 году, когда погибал от турок Константинополь, а в 2014 году от Рождества Христова, в века пара, электричества и информационных технологий, после того, как уже был пепел Клааса, Хатынь, Собибор, Треблинка, Бабий Яр и многое другое, в Европе можно уничтожать беззащитных людей, стрелять в затылки женщинам и сталкивать их в ямы. Ушли в прошлое многотысячные антивоенные демонстрации в столицах западных стран, ничего не застревает по вечерам в горле у миллионов французов, немцев, англичан, итальянцев, испанцев. Пережить бы кризис, выплатить бы кредит за дом, купить бы пирог к Рождеству, поспеть бы на распродажу… Какой там Юго-Восток, какие там женщины и дети… Пусть начальство и помойное, блудливое, невнятное, со вчерашними лицами, но этим лицам видней. А мы «петушком, петушком за дрожками…»

Когда тысячи людей в Москве приходят, чтобы почтить память погибших за тысячи километров в Донецке, это значит «нас убивают». Как говорила главный персонаж повести Б.Григорьева «Тонька» (все, что там описано, очень похоже на то, что сейчас происходит на Украине) «как мы заставим их из памяти уйти, не глядеть нам в глаза по ночам, когда горько, плохо, безвыходно, когда жизнь над тобою дождем плачет, как над покойником? Антона, Ивана Александровича, Серегу, Наську? А? Как? Я сердце свое все по кусочку, по ломтику им раздала. Я же с ними сейчас под этими кирпичами, в этих дворах лежу. И как мне выбраться из-под них, как?» Там убивают НАС. Европейцев. Или, более научно, восточных славян. И люди идут потому, что, как писал Г.Померанц "Больно за родное. За чужое не больно". А когда Европа молчит, спасая свой квартирошный, трусоватый, кредитный покой, это значит только одно – «ИХ убивают там». "За чужое не больно". Не нас, а их. Других. Не европейцев. Дикарей. Которые все оптом там (как здесь для Латыниной, Быкова и Лимонова) быдло, «анчоусы», «чернь», туземцы, а оттого их можно убивать до тех пор, пока они не кончатся, ведь тогда и наступит покой.

Диагноз… Даже, можно сказать, эпикриз. Утраченная способность видеть будущее стереоскопически, объемно, далеко вперед, абсолютно лишила их, этих молчунов, возможности понимать, что все равно им никуда не деться. Полицаи в Бабьем Яру, которые помогали раздевать и расстреливать евреев, думали, что им зачтется, ведь они-то свои, их признали, они служат и слушаются. Через несколько лет, когда хозяевам пришла пора смываться, полицаев постреляли и развесили, обернув заслуги преступлениями. Кого-то отступающие (чтобы не выдали), кого-то наступающие (за то, что служили и слушались), но конец был один. Если сегодня Европа думает, что она для США «своя» - она ошибается. Своим доверяют, а не слушают у них телефоны и не ломают почтовые ящики. Своим не выкручивают рук. У США нет своих, они исключительны, как открыто всем нам сказал Обама. Дитятки, которым в свое время было отказано от европейского дома, поселились на отшибе, возмужали, обнаглели и вернулись в дом за родительской пенсией, а заодно и отомстить за свою греховодную юность. И, кстати, и натравить стариков на соседей. Глядишь, поубивают друг-друга – все нам достанется. А Европа все думает: «может, одумаются? Может, отстанут? Мы же ничего не сделали. Мы ничего не видели. Мы ничего не сказали». Не понимают, что именно это и будет им «и в суд и в осуждение», а не «в жизнь вечную».

ТРАГЕДИЯ

Прими, Господи, с миром души всех погибших.
Поддержи, укрепи и исцели всех раненых.
Утеши родных и близких и умножь их силы.

КРУШЕНИЕ КУМИРОВ

Полицейские провели обыски в помещениях, где собирались последователи так называемой секты "бога Кузи", - на Краснопролетарской улице и в Большом Кондратьевском переулке в Москве. В ходе следственых мероприятий были изъяты фиктивные документы, ритуальная атрибутика, материалы, содержащие детскую порнографию, а также денежные средства в размере более 200 миллионов рублей. "Была обнаружена фиктивная разрешительная документация на сбор денежных средств с граждан в качестве пожертвований, информационные носители с записями лекций руководителя организации, персональные компьютеры, содержащие сведения о деятельности секты, фото- и видеоматериалы, относящиеся к разряду детской порнографии", - сообщили в полиции. В "офисах" сектантов также нашли редких животных, которые находятся под угрозой исчезновения. Как установили оперативники, в помещениях по указанным выше адресам регулярно проводились мероприятия, направленные на завладение денежными средствами граждан путем обмана и злоупотребления доверием. Секту, в которой состояли участники этого беззакония, возглавляет гражданин, именующий себя «богом Кузей». Об опасности деятельности этой нелегальной организации россиян в 2013 году предупреждала Русская православная церковь. Как считают в РПЦ, основателем секты является Андрей Юрьевич Попов. Ранее он выдавал себя за "епископа Романа", а позже решил провозгласить себя "богом", чтобы сохранить авторитет среди последователей. "Секта "бога Кузи" носит явно деструктивный характер, что подтверждается многочисленными свидетельствами ее бывших адептов. Как и в большинстве тоталитарных сект, в ней активно применяются методы физического и психического воздействия на человека, вплоть до угроз и избиений", - сообщили в пресс-службе Московского патриархата по взаимодействиям церкви и общества. http://www.rg.ru/2014/05/13/sekta-anons.html

Хорошо объясняет то, что происходило и происходит в секте, репортаж «Вестей».

Казалось бы, сколько их было – Мария Дэви Христос, которая провозгласила себя сразу всеми – Иисусом Христом, Девой Марией, Ильей пророком, Иоанном Крестителем и другими, воскрешатель Грабовой и другие. Все плохо закончили. Но интересно другое. 200 миллионов рублей, целые павильоны на ВДНХ и многое другое – трудно поверить, что все это на доброхотные пожертвования граждан. Скорее всего, кто-то вкладывался в этого шарлатана. С целью дискредитации Русской Церкви или для достижения каких-то иных целей – вот это и необходимо выяснить следствию. Вполне возможно, что тогда удастся выйти на кукловодов всех заказных антицерковных кампаний.

NO COMMENTS


Отец Всеволод Чаплин подробно о причинах духовной катастрофы Андрея Кураева.

ПОДЛОСТЬ

В Москве прошла «антифашистская» акция в память о Маркелове и Бабуровой. Первый вопрос – при чем здесь антифашизм? Маркелова и Бабурову убили националисты, их имена, фамилии и «партийная» принадлежность известны. Кроме того, каждый может видеть настоящих антифашистов ежегодно 9 мая – они ходят по улицам с цветами в руках, медалями на груди, их поздравляют, они вспоминают свою борьбу с фашизмом. Но когда один гопник, которого при каждом удобном случае от нечего делать колошматила компания таких же гопников, называет себя все равно как, лишь бы была отличительная приставка «анти», и, собрав таких же как он, обиженных в подворотнях, колошматит супостатов, то после этого он все равно не становится Эрнстом Тельманом.

Но Бог с ними. К этому даже не театру, а бродячему цирку абсурда нам не привыкать давно. Гораздо интереснее другое. Митинг посетил оппозиционный кентавр Яшин-Удальцов. Опять в паре сотен присутствующих Удальцов разглядел две тысячи (может, это болезнь какая), но самое главное то, что Удальцов-Яшин не могут не знать, кто убил Маркелова и Бабурову. Те самые, для которых «Москва не Кавказ», «Бей жидов – спасай…», «Чемодан-вокзал-…». Националисты. И, безусловно, об этом вспоминали на мероприятии. Но вот незадача – та же самая оппозиционная двойня заседает в своем потешной Координационном Совете … с махровыми националистами. Среди коих, вполне возможно, есть те, кто неплохо знал окружение преступников или даже их самих (круг ведь этих «революционеров» узок) и вполне сочувственно относился к тем, кто убивал, а теперь страдает за идею. Что же это получается? Не хочется напоминать анекдот про крест и трусы, потому что это вовсе не смешно. Погибли люди. Понятно почему погибли. Понятно из-за кого. И сидеть сейчас с их соратниками плечом к плечу, «бороться с режимом», «с тоталитаризмом», «за другую Россию», покрикивая «хоть с чертом, лишь бы…» это подлость. Это грязно.
Впрочем, грязь не может быть грязной.