Category: философия

Category was added automatically. Read all entries about "философия".

ЗАМЕТКИ ОБ АНТИЧНОСТИ

Сегодня мы обратимся к культуре античности, к Древней Греции и Риму и попробуем вкратце очертить основные типологические черты той уникальной эпохи, следы которой отчетливо видны до сих пор.

В основе античного отношения к миру и окружающей жизни лежит остро переживаемое время, даже не просто время, а сиюминутность. В памятниках античной Греции отчетливо видно желание запечатлеть мгновение, каждая античная статуя есть иллюстрация к фразе «остановись, мгновенье, ты прекрасно», величие мастера определяется его умением «схватить момент», остановить в своем произведении время. Именно поэтому в античной культуре нет глобальной образности, а присутствует только конкретика. Не случайно О.Шпенглер точно заметил, что «античный храм это чехол, натянутый на мгновение».

Отсюда закономерно вытекает отсутствие ценности прошлого, как сублимации прожитых эпох. Обращаясь к прошлому, грек или римлянин обращается либо к мифу, либо к воспоминаниям о героической эпохе, то есть берет то, что лежит сверху, оставляя нетронутыми фундаментальные пласты. Не случайно не существует мемуаров, никто не жалеет о погибшем прошлом (то есть о времени), вместо исходной даты часто пишется «с этого момента». И хотя уже существуют часы (водяные и солнечные), но используются они условно. Отсюда особое внимание античной культуры к памяти (Мнемозина) и мнемотехнике. Если нет истории, то есть только то, что способна сохранить память.

Поразителен тот факт, что при высочайшем уровне цивилизации, древняя Греция не обрела географического пространства для самореализации, развития, пространства культуры, а, как следствие, и пространства мысли. Неприятие дали характерно для древнего грека, причем дали во всех смыслах. Грек не стремился в небо - нет обсерваторий (на арабском востоке почти все крупные ученые были астрономы), нет проникновения в глубину предмета, художественного явления, а есть просто его оформленная поверхность (как и в Египте). Именно поэтому грек предпочел картине статую, ибо статуя максимально конкретна, в ней нет двойных смыслов, полутонов, абстракции, все сказано одной определенной фразой.

Основав сотни поселений по побережью, греки не сделали никаких попыток проникнуть дальше, вглубь иных территорий. Римляне стремились к обеспечению порядка в своих владениях, но также не стремились проникнуть, например, во внутреннюю Африку, смирились с утратой Месопотамии и Германии. Имея огромные корабли, они плавали только вдоль своих берегов, в отличие от викингов, которые на небольших драккарах не только обошли всю Европу, но и проникли в Америку и основали там поселения. Во многом, это было связано с чисто телесным понятием родины, привязывающим человека к полису. Для человека античности родина есть то, что он может обозреть с высоты городских стен, то есть из пределов государства-цивилизации. Уйти куда-то значит потерять из виду родину, то есть стать варваром. Отсюда такая привязанность к своей земле (родина не город, а земля, на которой выстроен город), выраженная даже в том, что, по словам того же О.Шпенглера «ни в одной культуре стационарность (цоколь) не акцентируется с такой силой». А цоколь это именно то, что связывает постройку с почвой.

Отсутствие пространства выражается и в статичности античной культуры. В Аиде души статичны в отличие от загробного мира тех же викингов, где души носятся в пространстве. Поэтому в греческой философии вещь представляется так, как она есть в определенный схваченный момент, то есть в статике. В отличие от сознания того же средневекового или современного человека, когда вещь рассматривается в динамике, в последовательности ее изменений.

Как следствие, античность пассивна и созерцательна, геометрична и математична. Гомеровский гимн выстроен очень спокойно, как некое отражение материи, а не жизни. Вместо человека, как в постмодерне, в античности представлена схема, ибо настоящий человек есть движение, экспрессия, непредсказуемость, порыв. Поэтому в великолепно развитой философии не возникло представление о совести – «Даймон» Сократа лишь подтверждает это. То есть опять же не произошло движение вглубь, познание коснулось лишь поверхности. Поэтому такое внимание уделяется телесным, «слишком человеческим радостям», в обсуждении которых нет закрытых тем – на посуде акты совокупления изображаются открыто. В философии нет запретных тем, не подлежащих обсуждению.
Поэтому античная культура избежала ключевого конфликта – между внешним и внутренним, уйдя в конфликт аполлонического и дионисийского начал (он получил наиболее глубокое истолкование в работе Ф.Ницше «Рождение трагедии из духа музыки»). То есть в конфликт между искусством образов и искусством музыки, где аполлоническое начало есть мера, форма, разум, а дионисийское – хаос, содержание, инстинкт. Сублимацией борьбы этих начал стала античная трагедия.

Важнейшую роль в культуре античности играет состязательное начало. Именно отсюда берет свои истоки демократия, олимпийские игры, законотворчество. «Демократизм» культуры выражался в предельной открытости (города не имели стен), в формировании полисной городской системы не вокруг технических достижений (как в Риме), а вокруг общения. Именно отсюда страсть античной культуры к риторике и дидактике, как средству поддержания порядка и укрепления фундамента цивилизации. Каждая точка зрения может быть подвергнута критике, и всякий взгляд на вещи может соперничать с любым другим, пока не нарушит традицию и закон. Именно поэтому центром города является агора – площадь для городских собраний.

Из этого проистекает стремление античной культуры к гармонии, соразмерности во всех областях, красоте, понимаемой как наглядная, зримая целесообразность и гармония. То есть речь идет, прежде всего, о красоте внешней, чувственно-материальной, видимой и слышимой органами чувств, а не сердцем. Отсюда ощущение бренности человека и всего, что его окружает, отрицание вечности, что выражается в обряде кремации. Поэтому античный храм есть выражение предельной гармонии, не оставляющей пространства для любого творчества, любого продолжения. Все завершено, идеальное пространство, лишенное личности, выстроено и организовано. На первом месте – порядок, материя и форма, то есть введение к сути, к которой подступили греки, но не дошли, что позволило Ницше очень точно охарактеризовать греков, как «поверхностных из глубины».

По отношению к Греции Рим оказывается вторичен и более рационалистичен и здесь удобно сравнивать два типа культуры. Если для греков было характерно творчество, то для римской культуры типично заимствование и тиражирование. Римляне охотно копировали греческие статуи, заимствовали мифологию. Для грека игра (ума или на стадионе) была необходима для славы и известности, а для римлянина она существовала лишь с военно-утилитарными целями. Греки любили философию, как самоценность, как мышление о мышлении, как поиск истины, римляне же считали, что философствование есть праздное занятие и заниматься нужно, прежде всего, хозяйством, а не философией. Не случайно Понтий Пилат насмешливо спрашивает у Христа: «что есть истина?» и даже не ждет ответа – для него, римлянина, скептика (а рациональное мышление всегда скептично), «свидетельствующий об истине» представляется наивным чудаком, достойным нескольких плетей для вразумления. Именно отсюда римские успехи в политике и юриспруденции, именно поэтому с римлян начинаются деньги как явление. Греки любят театр, римляне цирк, греки представляют себе мир, как космос, а римляне – как государство, греки мечтатели и теоретики, римляне реалисты и практики, греки не воюют, римляне создают империю. Можно понимать греков, не понимая их хозяйственных отношений. Римлян понимают только через эти отношения. Греки Дон-Кихоты, а римляне Санчо Пансы.

Античность оставила огромный след в современности. Латынь столетиями продолжала оставаться языком учёных всего европейского мира, которые не мыслили себя без знания греческого языка и греческих мыслителей. Развитие книгопечатания стимулировало изучение греческих и латинских авторов и знакомство с ними. Теорема Пифагора, геометрия Евклида, закон Архимеда стали основой обучения в школе. Труды античных географов, исходивших из шарообразности Земли и вычисливших её объём, сыграли немалую роль в великих географических открытиях. Философские системы античных мыслителей вдохновляли философов Нового времени. Римское право легло в основу права западных государств….

Список можно продолжать. В заключение необходимо сказать, что многие сегодняшние процессы воскрешают античные формы цивилизации. Как и в античную эпоху, сегодня решения принимаются в нескольких городах, вокруг культ тела и развлечений, социальное расслоение, презрение элит к крестьянству (трудящемуся), конфликт цивилизации (США) и варварского мира (всех остальных), стремление жить одним днем, не думая о времени. Есть и другие сходства, замечая которые, можно отчасти понять, что происходит в мировой политике.

СПРАВЕДЛИВАЯ ОЦЕНКА

В последнем номере «Логоса» (Т.25.(104)) 2015) попалась замечательная статья Алексея Аполлонова об очередном опусе Дугина (в электронном виде статью можно отыскать здесь http://philos.msu.ru/), посвященном Хайдеггеру. Хотелось бы привести ее здесь с небольшими сокращения за счет ссылок на опусы Дугина – такого рода реклама совершенно не нужна.

«Неожиданные приключения Хайдеггера в России

«Вот, например, проект – всероссийский хоровод. Взяться за руки и совершить огромный круг между Псковом и Великими Луками… Самое правильное движение – это движение по кругу. Это сакральное движение, оно конецно, никуда нас не приводит, но мы никуда и не хотим идти. Вместо модернизации надо заниматься хороводами. Зачем нам модернизация. Лучше нам водить хороводы. Из проекта Дугина по решению всех стоящих перед Российской Федерацией проблем» (Из трудов Дугина).

Творчество Дугина очень похоже на упомянутый хоровод: движение по кругу, которое никуда не ведет, поскольку незачем, ведь сам процесс так увлекателен! Практически все книги профессора социологии выстроены по одной простой схеме, а меняются только декорации (от древнеарийской магии до «эпистем» и «ризомы») и, так сказать, интеллектуальные попутчики (от авторов Вед до Хайдеггера). Сама же схема выглядит так. Сначала фиксируется переживаемая современным миром вселенская катастрофа («десакрализация», «вырождение», «нигилизм» и т.д. и т.п.), которая противопоставляется ушедшему «золотому веку», когда у власти стояли настоящие аристократы (священники и воины), а кругом была Сакральность, Традиция и прочие блага. Далее по закону жанра (мессианской проповеди, каковой по большому счету являются все произведения Дугина) должен обнаружиться злой дух, из-за которого кончился «золотой век». И он, конечно, обнаруживается — в лице Запада и его агентов, таких, например, как «западник и ликвидатор священного наследия Петр Первый».
Затем, опять-таки по закону жанра, надо найти мессию, который вернет «золотой век». Мессия у Дугина коллективный — это народы Евразии, собираемые под знамена «консервативной революции» (как механизма возвращения «золотого века») ее пророком и глашатаем (это, понятно, сам Дугин). Впрочем, окончательной ясности с тем, к кому конкретно в Евразии обращается пророк «консервативной революции», все-таки нет. В разное время субъектом этой революции у Дугина были «православная Русь», «Аrbeiter», «ацефал, безголовый носитель креста, серпа и молота, коронованный вечной свастикой солнца», «крестьяне», и даже «древние, вечные, онтологические архетипы», которые «выйдут на поверхность и страшным образом покончат с игрой». Но, с другой стороны, точное определение субъекта «консервативной революции», похоже, и не требуется: «евразийство, по сути, есть гносеологический плюрализм». Или, если еще проще, без всяких «гносеологических плюрализмов»: как сказано в манифесте «Арктогеи», руководимого Дугиным интернет-портала, «противостояние власти атлантической „империи зла“, США, и либерально-капиталистической модели следует приветствовать во всех формах и в любых сочетаниях».

Другая, куда более серьезная проблема заключается в том, что решительно непонятно, что и как надо делать коллективному мессии для того, чтобы вернуть Традицию. Цель Дугин обрисовывает достаточно четко: «Вырвать из структуры мира корень зла, упразднить время как деструктивное свойство реальности, исполнив какой-то тайный, параллельный, неочевидный замысел самого Божества». Но вот как упразднить время? Надо сказать, что Дугин и сам этого точно не знает. Например, вышеупомянутые хороводы нужно водить потому, что «модернизация — это движение куда-то, а мы еще не знаем, куда нам идти». Или как вариант: «Мы…не знаем, куда идти, потому что впереди rien ne luit, „ничего не светит“» . Да и вообще: «Ничего внятного и вразумительного относительно надвигающейся новой парадигмы постмодерна мы сказать не в состоянии». И потому весьма разумной для упразднителей времени оказывается стратегия выжидания, то есть ожидание наступления того момента, когда «консервативная революция» произойдет сама по себе.

Приблизительно нечто подобное представляют себе консервативные революционеры: пусть шутовство постмодерна идет своим чередом, пусть оно размоет определенные парадигмы, эго, суперэго, логос, пусть вступят в дело ризома, шизомассы и расщепленное сознание, пусть ничто увлечет в себя все содержание мира, тогда-то…» И вот «тогда-то» либо «онтологические архетипы выйдут на поверхность», либо «Пролетарий проснется. Восстанет. Убьет». Покуда же никто не вышел и не восстал, можно заниматься «идеологической работой», запечатлевая ее результаты, как сказано в уже упомянутом манифесте «Арктогеи», «в книгах, публикациях, программах, выступлениях, статьях». Каковые книги, публикации и статьи традиционно начинаются с того, что «катастрофа налицо» … Ну и так далее, по представленной выше схеме. Философско-мистическо-метафизический (и Бог еще знает какой) хоровод заходит на новый круг.

Но вот в недавно опубликованных работах Дугина (включая рецензируемые «Мартин Хайдеггер: философия другого Начала» и «Мартин Хайдеггер: возможность русской философии») появляется новая, весьма неожиданная мысль: наступление Endsieg должно произойти через изучение трудов Хайдеггера. Таким образом, появляется более или менее четкий план действий по свержению «власти атлантической „империи зла“». Вот этот план: «Усвоение Хайдеггера является главной стратегической задачей русского народа и русского общества в ближайшей перспективе. Постижение Хайдеггера — ключ к русскому завтра. Если мы с этим не справимся, мы обречены. Если справимся, у нас появляется шанс. Таким образом, развертывание хайдеггерианских штудий в современной России является приоритетной задачей для всего русского гуманитарного образования. В этом смысле вполне уместной является максима: «Хайдеггер — все, остальное — ничто». Пусть она утрирована, зато не оставляет иллюзий, что можно как-то еще. Больше никак нельзя».

Гениальный план Дугина очень напоминает строки из фантастического рассказа (а проще говоря — постмодернистского дуракаваляния) Пелевина. В «Откровении Крегера» Пелевин, скажем так, шутит (с постмодернистской лукавой серьезностью), что в «мистической системе Молотова и Кагановича» название произведения Ленина «Лев Толстой как зеркало русской революции» имело два толкования. «Тезис Кагановича» заключался в том, что эту фразу надо понимать буквально. Такая установка влечет за собой следующий вывод: манипулируя отражающим русскую революцию зеркалом, можно добиться перемещения ее отражения на любое другое государство, что приведет, по законам симпатической связи, к аналогичной революции в выбранной стране. Однако Молотов … пришел к выводу, что зеркальность Льва Толстого является духовно-мистической и рефлектирующая функция может быть осуществлена с помощью издания нового собрания сочинений писателя, коэффициент отражения которого будет увеличен за счет исключения идеологически неприемлемых работ вроде перевода Евангелий.

Как известно, Пелевин осведомлен о творчестве Дугина и даже упоминает о нем в своих произведениях как о «бородатом философе Дугине, очень умном мужчине кроме всяких шуток». Надо полагать, что и Дугин также почитывает Пелевина и даже берет на вооружение описываемые Пелевиным методы для того, чтобы реализовать на практике «какой-то тайный, параллельный, неочевидный замысел самого Божества». В самом деле, велика ли разница между осуществлением «рефлектирующей функции» Льва Толстого с помощью издания нового собрания сочинений и утверждением, что «постижение Хайдеггера — ключ к русскому завтра»? И разве не органично вписалась бы в пелевинский текст такая вот дугинская картина воздействия «постижения Хайдеггера» на российскую действительность: Археомодерн [согласно Дугину - корень всех российских бед] затрещит по швам, начнет лопаться, его структуры станут осыпаться, как осенние листья…Из-под насквозь прогнившей надстройки покажется само русское Начало… Это русское Начало будет глубинным и всеобъемлющим, как гигантский, застилающий горизонт земляной шар… Этот момент уже записан в анналах хаоса и в принципе состоялся, но приблизить его или отложить - это зависит от нас. Людям, склонным к научному мышлению да и просто здравомыслящим, все это может показаться странным. Но во вселенной, где живет Дугин, действует закон, согласно которому «политика есть следствие философии — обратное же неверно». В этой вселенной Германия проиграла мировую войну потому, что не было «осмысления сущности Machenschaft и ее интерпретации в контексте истории западной метафизики». Ну а почему тогда в этой вселенной не может возникнуть гигантский, застилающий горизонт земляной шар «Русское Начало» как результат того, что вся страна в едином порыве начнет читать и постигать Хайдеггера? Разве это менее вероятно, чем решение всех российских проблем в результате вождения хоровода между Псковом и Великими Луками?

По этим же причинам не стоит ожидать того, что Дугин будет как-то рационально оправдывать свой выбор философии Хайдеггера на роль спасителя России и всего мира от заразы атлантизма. Тут все дело в доверии: Хайдеггеру надо довериться. «Если нам довериться Хайдеггеру, мы получим именно то, что нам необходимо в качестве предпосылки для живого философского мышления. <…> Вопрос, доверять или не доверять истории философии Хайдеггера, таким образом, остро стоит именно для тех, кто задумывается о возможности русской философии, и выбор «не доверять» представляется еще более сложным и проблематичным, чем доверять».

Ну, то есть доверять сложно и проблематично, но нужно. Потому что альтернатив нет: Хайдеггер «велик, гениален и ослепительно мудр» и «никакого, даже отдаленно сопоставимого с Хайдеггером мыслителя нам не видится». А если кто с этим не согласен, тот безнадежно испорчен «археомодерном» (тем самым, от которого происходят все российские беды), и потому с ним вообще не о чем разговаривать: «Возможность сомневаться в адекватности выбора фигуры Хайдеггера проистекает из археомодерна… Мы ищем пути преодоления археомодерна, возможности выхода за его границы». Тот, кто не солидарен с этой инициативой, просто не должен приниматься в расчет.

В сущности, смысл рецензируемых книг Дугина можно уложить в один абзац. «Катастрофа налицо». Из-за археомодерна, который есть «нечто среднее между диверсией правящего класса и саморазрушительным мазохизмом общества в целом», все «очень плохо» (и даже русской философии как таковой не существует и не существовало). Чтобы избавиться от археомодерна, надо, основываясь на правильном понимании Хайдеггера, понять разницу между «европейским Dasein» и «русским дазайном» (пишется именно кириллицей, поскольку в этом его русскость!). Это приведет к возникновению русской философии (философии хаоса), которая определит политику и обусловит появление гигантского земляного шара «Русское Начало». Конечно, шар все равно появится, но так он появится гораздо быстрее.

Аргументация проста (вернее, она отсутствует). Тот, кто не согласен с Дугиным, не разбирается в философии: «Русские, пребывая под давлением археомодерна, неспособны в силу самого этого факта понять западноевропейскую философию, и эта неспособность, по правилам археомодерна, выражается в их уверенности, что они на все очень даже способны». А на тот случай, если кто-нибудь скажет, что представленная концепция ненаучна, припасено особое откровение о ничтожности научного знания: «Ученый! Это он Вольтера начитался, наверное… Науки придумали прямые предки глобалистов. Пол Фейерабенд убедительно доказал, что просветители — и особенно Галилео Галилей — все свои опыты подделали. Наука основана на пиаре, внушении и подделках».

На этом я закончу изложение содержания сочинений Дугина, поскольку рациональная критика оных невозможна по причинам, указанным выше, и ограничусь только двумя замечаниями, которые, на мой взгляд, сделать необходимо. Во-первых, надо отдать должное Дугину: как исследователь философии Хайдеггера он превзошел многих отечественных «официальных специалистов» по творчеству немецкого философа вроде культуролога Владимира Бибихина. Трудно не согласиться со следующими словами Дугина: «Представляется, что Бибихин и его единомышленники на самом деле горячо увлеклись Хайдеггером, но кроме этой горячности в переводах и изложении Хайдеггера ничего нет. Читать их невозможно совершенно, так как эти тексты очень много сообщают о состояниях, стараниях и страданиях самого Бибихина и его коллег-переводчиков, но практически ничего, кроме случайных совпадений, не говорят о Хайдеггере либо дают такую картину, от которой волосы становятся дыбом».

С другой стороны, исследовательская позиция самого Дугина весьма специфична — в том смысле, что он ищет (и находит) у Хайдеггера только то, что совпадает с его собственными идеями. А все то, что явным образом с этими идеями не совпадает, объявляется своего рода шифрограммами, помещенными «в гуманитарный контекст, где под влиянием внешних факторов были цензурированы и самоцензурированы темы второго периода» (то есть периода творчества Хайдеггера, который наиболее подходит для целей и задач самого Дугина). Такой избирательный подход, конечно, никакого отношения к историко-философской науке не имеет, но от Дугина как от идеолога ожидать ничего другого, наверное, и не приходится.

Во-вторых, я хотел бы отметить вот что. Дугин часто пишет о постмодерне, и в весьма негативном ключе, хотя, как уже отмечалось выше, четких определений «ситуации постмодерна» он избегает. Что, однако, не мешает ему давать иногда довольно ясные и убедительные описания постмодерна. Например, такое: «Из смешения — невозможного ни в парадигме премодерна, ни в парадигме модерна как таковых — складывается стиль постмодерна. В итоге мы получаем вначале ироничное, провокационное, откровенно эпатажное, напоминающее дадаизм или сюрреализм напластование парадигм премодерна и модерна».
Да, несомненно, такое эпатажное совмещение несовместимого, причем, как правило, в ироническом ключе, является одной из отличительных черт постмодерна. И именно потому, если бы меня попросили проиллюстрировать ситуацию постмодерна конкретными примерами, я бы сказал: ситуация постмодерна — это когда Александр Дугин заведует кафедрой социологии международных отношений факультета социологии МГУ, а Иван Охлобыстин является священником православной Церкви.

В самом деле, только в ситуации постмодерна возможно, чтобы завкафедрой социологии международных отношений главного вуза страны на полном серьезе утверждал, что «… вот человек повернул кепку назад, одел широкие штаны, пошел. Что это значит? Он находится в состоянии одержимости духом атлантизма. Он служит Левиафану… Самые страшные гетто будут созданы для серфингистов… Нет ничего более отвратительного, чем катание с белозубой улыбкой на этой омерзительной доске. Больше здесь сказать нечего. Самое главное сказано. Кто не понял, ему уже ничего не поможет. Ничего». Или, например, что «клонирование еще пока не поставлено на поток. Вот только в Китае, говорят, уже клонируют вовсю. Откуда их, кстати, столько?»

Как бы Дугин ни ругал постмодерн, он сам является его порождением, хотя и тщательно скрывает это c помощью традиционалистской риторики. Но дугинский постмодернизм проявляется даже на уровне символов. Например, Евразийский союз молодежи (структура в рамках Международного Евразийского движения, возглавляемого Александром Гельевичем) использует в качестве символа «знак хаоса», придуманный писателем-фантастом Муркоком и популяризованный в 1980-х годах адептами «магии хаоса» из группы «Иллюминаты Танатэроса», а также издателями игры Warhammer, где силам Империума (в котором легко угадывается совокупный Запад) противостоят силы хаоса. И как тут не вспомнить о провозглашаемой Дугиным «русской филосо фии хаоса», в которой будут рассматриваться «существа хаоса: камни, растения, звери, люди, духи хаоса… Русские как народ хаоса. Русские как носители природы хаоса. Русские как философы хаоса»? Собственно, это вполне себе такой постмодернистский пастиш (смешение фэнтези, оккультной литературы, религии, алхимии, философии и компьютерных игр), задачей которого является развлечение скучающих людей.

Тот же самый дугинский Евразийский союз молодежи, которым лет десять назад пугали друг друга представители «либеральной общественности», оказался в итоге существующим главным образом в интернете постмодернистским симулякром, который то распускается, то возрождается, то грозится вывести на улицы 150–200 тысяч «опричников», а когда дело доходит до дела, выводит 50–60 скучающих подростков. Вся эта игровая ситуация вполне может быть описана словами самого Дугина: «Нам скучно. Не то чтобы „модерн неправ“. Нам безразлично, прав „он“ или нет. Нам просто скучно». «Никакой веры в постмодерне ни у кого на самом деле нет».

В заключение хотелось бы привести еще одну цитату из книги Дугина, которая, на мой взгляд, великолепно характеризует его творчество: «В интеллектуальной сфере это традиционное русское [я бы сказал, правда, «современное постмодернистское». — А. А.] иронизирование над мыслью привело к накоплению слишком больших издержек. И сегодня пробиться к тому уровню, где мы мыслим, а не валяем дурака (каким бы сакральным это «дуракаваляние» ни было), чрезвычайно сложно, если вообще возможно».
**************************
P.S. Интересная у них судьба, у всех этих современных постмодернистов – «писателей», «философов», «художников» и прочих жонглеров старыми понятиями. Пишут книги, даже «труды», имеющие внешнюю форму «литературоведческих» (дружки Прилепин и Быков), всякие там «биографии» Пастернака, советских писателей, пыхтят, друзья из богатеньких Буратин размещают рекламу и восторженную заказуху, раздают им «премии» – а литературоведы и филологи молчат, переглядываются, демонстративно не пользуются, не воспринимают всерьез. Простой пример – закрытая статистика крупнейшего книжного магазина «Москва» дает бесстрастную цифру: за три года (2012-2015 гг.) прилепинского опуса «Грех» продано … 135 экземпляров. По Быкову примерно такая же статистика. То есть читатели ЭТО не читают. Мажут друзья Гельмана своими выделениями холсты и стены, получают от своих покровителей в высоких кабинетах гранты и статейки – а зритель не ходит, клянут и морщатся критики. Выбивается из сил дряхлый фюрер Лимонов, распродавший всех своих соратников и сам продавшийся тем, кого раньше клял, пописывает глупые статейки, ляпает бездарные книжонки, покрикивает – а ему в ответ «заткнись, наконец, уймись, старый дурак, хватит уже». Ни ссылок на него, ни сносок, никто не покупает и не читает. После последней «встречи с читателями» в той же Москве из 160 книг фюрера, выданных на автографы, вернулось … 127. Это диагноз. Трудится соратник фюрера Дугин, как силикатный завод, каждый год по нескольку компилятивных жутких кирпичей, вроде все на месте – глянцевая обложка, титулы, «ноосферы», «архетипы», «нарративы», «симулякры», «рефлексии» - а настоящие философы, подчеркнув красным наиболее яркие места, показывают друг другу и смеются. «Нет, ты только посмотри, что тут написано». И держится вся эта слизь на поверхности именно потому, что просто наверху еще кому-то не надоело по постмодернистски валять Прилепина, Быкова и Дугина, что есть еще пока деньги на личные развлечения в виде «философишки», «литературки», «культурки».

И жалко и гадко.